Ray Bradbury - стр. 3
Это я сам. Я родился наделенным памятью. И недавно выяснил, почему помню то, как рождался: меня вынашивали десять месяцев. И [рождение] стало шоком: неизбежно, что такой новорожденный проникается негодованием. Неизвестно, откуда взялась эта история. Но мой рассказ именно об этом. Младенец лишается прежней беззаботности. И его мать повинна в том, что вытолкнула его на свет. Нельзя больше существовать беспечно, ты выброшен наружу, выброшен в мир, ты теперь — сам по себе. Потому этот младенец и убивает всех подряд. Это из моего собственного опыта. Я — тот самый младенец. Я никого не убивал, но именно по этой причине я — писатель.
Эта история — подлинная. Я пришел в гости к моему другу Эдди, который жил на Вашингтон-стрит, близ Барендо, у кладбища: было это лет шестьдесят пять тому назад. Послышался жуткий грохот. Мы выскочили на улицу, бросились к перекрестку. Автомобиль мчался со скоростью семьдесят миль в час. Врезался в телефонный столб и разлетелся напополам. Внутри сидели шестеро. У троих смерть наступила мгновенно. Я наклонился к одной из женщин, надеясь чем-то помочь: она приподняла голову и умоляюще на меня посмотрела. Ей оторвало челюсть, которая лежала у нее на груди: взглядом она заклинала о спасении, но веки ее сомкнулись, и я понял, что она умерла. Так вот: пока я стоял над женщиной, невесть откуда собралась толпа. С одной стороны улицы располагалось кладбище, но не могли же все эти люди явиться оттуда? Или могли? Все остальное исключалось: здания к вечеру опустели, свет в окнах не зажигался. В школьном дворе неподалеку никого не было. Неоткуда было появиться ни единому человеку, разве что из коттеджей, но до них было несколько кварталов. Однако же сбежалась целая толпа — уж не призраки ли это были? Эта толпа мне вспомнилась шесть лет спустя. И я подумал: «Надо написать об этом рассказ. Не знаю, как сюжет пойдет дальше, но почему бы не начать?» И через два часа рассказ был написан.
Рассказ, основная идея которого взята из «Портрета Дориана Грэя» Оскара Уайлда — бессмертие или обретаемая молодость, но не за счет портрета, стареющего на чердаке, а за счет… человека. Человека ли?..
Роберт и Марта Уэбб целых полтора месяца жили спокойно в своем новом доме. Пока однажды ночью из чулана под лестницей не раздался ужасающий скрежет, плач и стук.
Несколько дней не смолкал стук и грохот; торговцы доставляли различные металлические детали, которые мистер Чарльз Брейлинг в лихорадочном волнении уносил в свою маленькую мастерскую. Он был смертельно больной, умирающий человек и, терзаемый мучительным кашлем, торопился, судя по всему, собрать свое последнее изобретение.
— Что ты делаешь? — поинтересовался его младший брат, Ричард Брейлинг.
Уже несколько дней он, недовольный, все больше
На ледяном цементе подвала лежал холодный труп мужчины. Здесь было так сыро, будто моросил невидимый дождь, а люди толпились, как жители прибрежной деревни возле мертвого тела, поутру выброшенного волнами на морской берег. Казалось, в этой подземной комнате сила тяжести превышала обычную: головы присутствующих, уголки их ртов и щеки властно клонило вниз. Руки висели плетями, словно к ним были привешены гири, а ноги будто приросли к цементу и двигать ими было так же трудно, как под водой.
Время от времени откуда-то приходил звук, но всем было не до него.
Однако невнятный звук повторялся снова и снова, пока присутствующие не обратили на него внимание, и тогда люди разом вскинули головы вверх и уставились на потолок. Почудилось, что они действительно на морском берегу и в небе тоскливо вскрикивает чайка, пронизывая своим голосом ноябрьский серый рассвет. Звук был печален, как крик птицы, нехотя отправляющейся на юг переждать ужасы зимы.
Давным давно под лучами палящего солнца один человек в полный голос отдавал приказы, а рота их выполняла. Летом пятьдесят второго под небом Лос Анджелеса, у бассейна, что рядом с отелем, стоял сержант инструктор, и там же выстроилась его рота — его сын. Возмущению постояльцев не было предела. Мальчик стоял по струнке, смотрел по военному в никуда, плечи держал ровно, будто накрахмаленные, а отец, чеканя шаг, ходил кругами, издевательски выкрикивал команды, давал жесткие указания. Как сложится их жизнь, если мальчику только девять, или десять?
Отомстить за унижения школьному врагу можно спустя целую жизнь…
Сойдя в Чикаго, Эмиль Креймер выяснил, что до поезда ещё целых четыре часа. А почему бы не отправиться за тридцать миль к северу до Грин Тауна, чтобы провести хотя бы час в родном городке, а потом вторично сказать ему «прощай»? Ему вспомнились детские страхи шестилетнего мальчика, нечисть на чердаке. Вот и его дом. Теперь на нём висела табличка «Продаётся». Он толкнул дверь. Всё та же гостиная, а справа столовая и коридор, упирающийся в ступени — путь к вечному мраку. У него за спиной медленно и почти беззвучно закрылась наглухо входная дверь. Тёмное чрево пустого дома замерло в ожидании…
Ночью к нему под окно приходит девушка и горько плачет. И ему кажется, что он уже слышал этот плач и этот голос. Голос из далекого прошлого…
Проснувшись, Альберт Бим, восьмидесяти двух лет от роду, стал свидетелем чуда, которое случилось то ли ночью, то ли на рассвете. Под одеялом образовался характерный бугорок, и это была не затекшая нога, а его верный друг, Альберт младший. Или просто Младшенький, который пришел, так сказать, в боевую готовность. «Привет, — сказал про себя Альберт Бим старший при виде этого зрелища, — давненько ты не вставал раньше меня — с июля семидесятого». А не позвать ли старых подружек посмотреть на чудо?
— Нет, спорить бессмысленно. Я решила твердо. Забирайте свою дурацкую плетеную корзину и скатертью дорога. Боже мой, откуда вы вообще набрались таких понятий? Давайте-ка отсюда, оставьте меня в покое. Мне есть чем заняться: кружево вот, вязанье, а всякие долговязые в черном с их дурацкими идеями мне без надобности.
Высокий молодой человек в черном стоял спокойно, не сходя с места. Тетушка Тильди затараторила дальше:
— Вы что, оглохли, молодой человек? Ну если вам приспичило вести со мной беседу, то ладно, но, надеюсь, вы не будете против, если я, пока суд да дело, налью себе кофе. Ну вот. Будь вы чуток повежливей, я бы и вас угостила, но уж больно важный вы