Richard Matheson
Поэт возопил:
— Дьявольское отродье! Мерзкая ящерица! Чокнутый кенгуру!
Его худосочный силуэт метнулся в дверной проем, где и застыл, парализованный.
— Враг рода человеческого! — изрыгнул он.
Адресат воплей, угрожающих довести поэта до апоплексического удара, в блаженном забвении сидел на корточках возле сугроба из превращенного в конфетти манускрипта. Манускрипта, рожденного в жестоких муках, отпечатанного в судорожной агонии.
— Бешеный осьминог! Косорукая обезьяна! — Налитые кровью глаза Рутлена Бьюсона чуть ли не выдавливали стекла очков с черепаховой оправой. Упершиеся в тощие бока руки дрожали, словно жерди штакетника на ураганном ветру. Бушевала буря из бурь. — Гунн! — завелся он снова, — Гот! Ирокез! Свихнувшийся нигилист!
Слюна стекала из уголков стиснутого рта, а маленький Гарднер Бьюсон одарил трясущегося родителя однозубой улыбкой. Клочки поэтического труда торчали из пухлых кулачков, и чуть потная полусфера груди вздымалась над изорванными амфибрахиями с ямбическими вариациями.
Рутлен Бьюсон испустил душераздирающий стон.
— Гнусность, — стенал он срывающимся голосом. — Полный бедлам.
Затем глаза его
Он вышел на солнечный свет и зашагал между людьми. Ноги несли его прочь от глубокого черного тоннеля. Отдаленный рев подземных машин сменился у него в голове мириадами городских шепотков.
Вот он уже шагает по главной улице. Люди из плоти и люди из стали проходят мимо него, приближаются и удаляются. Ноги его движутся медленно, звук его шагов теряется в звуке тысяч других шагов.
Он миновал здание, погибшее в последней войне. Люди и роботы суетились, растаскивая обломки, которые снова будут пущены в дело. У них над головами висел корабль-надзиратель, и внутри были видны люди, следящие, чтобы работа выполнялась как следует.
Он лавировал в толпе. Нечего бояться, что кто-нибудь заметит. Разница только внутри. Глазом ее никак не определить. Видеомачты, установленные на всех углах, не смогут уловить перемену. Телом и лицом он был точно такой же, как и все остальные.
Он посмотрел на небо. Единственный из всех. Остальные не
«И они стояли под хрустальными башнями, под полированными гигантами, в которых, словно в сверкающих зеркалах, отражался алый закат, пока весь город не залился живым, блистающим румянцем.
Рас обнял свою возлюбленную за талию.
— Ты счастлива? — спросил он нежно.
— О да, — выдохнула она, — Здесь, в нашем чудесном городе, где найдется покой и радость для каждого, разве может быть что-то, кроме счастья?
Закат благословлял их трогательные объятия розовым светом».
КОНЕЦ
Машинка умолкла. Кисти рук распустились, как бутоны, а глаза закрылись. Текст был похож на вино. Он растекался по нёбу его разума головокружительным дурманом. У меня снова получилось, признал он, святой Георгий, снова получилось!
Море удовольствия манило его. Он в третий раз падал в его воды, подчиняясь радостному влечению. Вынырнув на поверхность, возрожденный, он прикинул количество слов, написал на конверте адрес, сунул рукопись, взвесил, наклеил марки и запечатал. Еще одно краткое погружение в воды наслаждения, затем все-таки вынырнуть и
Все равно что сунуть голову в раскаленную духовку.
— Господи, ну и жара. — Он поморщился, отдергивая руку и снова осторожно опуская на покрытый пятнами пота руль.
— Это все твое воображение. — Мэриан вяло развалилась на нагретом сиденье.
Пару километров назад она высунула ноги в окно. Ее глаза были закрыты, горячий ветер дул прямо в лицо, трепал короткие светлые волосы.
— Вовсе не жарко, — сказала она, неловко выгибаясь,
Существует по крайней мере два вечера в году, когда врач не желает никого лечить, — канун Рождества и Новый год. На Рождество Бобби Даскоули обжег себе руку. И я накладывал мазь и перевязывал ожоги как раз в тот момент, когда должен был бы сидеть дома с моей Рут и любоваться разноцветными огоньками на елке.
Так что меня не особенно удивило, что через десять минут после того, как мы приехали к моей сестре Мэри на новогоднюю вечеринку, мне позвонили из регистратуры и сообщили о срочном вызове в центр города.
Рут грустно улыбнулась и покачала головой.
— Бедняжка Билл. — Она поцеловала меня в щеку.
— Действительно бедняжка, — сказал я, отставляя первый за вечер бокал, еще полный на две трети.
Я погладил ее по далеко выпирающему животу.
— Только не рожай, пока я не вернусь.
— Сделаю все, что от меня зависит.
Спешно со всеми распрощавшись, я вышел из дверей, похрустел, подняв воротник
Последний день перед концом света. Последний день Земли. Последний день каждого…
Он открыл глаза за пять секунд до того, как должен был зазвонить будильник. Проснуться не составило никакого труда. Пробуждение было мгновенным. Он протянул в темноту левую руку и нажал на кнопку. Будильник посветился секунду, а затем померк.
Жена, лежавшая рядом, положила ладонь ему на плечо.
— Ты поспала? — спросил он.
— Нет, а ты?
— Немного, — сказал он. — Совсем чуть-чуть.
Несколько секунд она ничего не говорила. Потом произнесла было какой-то звук, но, вздрогнув, снова замолчала. Он знал, что она хочет сказать.
— Мы все-таки отправляемся? — спросила она.
Он передернул плечами, все еще лежа в кровати, затем глубоко вздохнул.
— Да, — сказал он и почувствовал, как ее пальцы сильнее впились в плечо.
— Который час? — спросила она.
— Около пяти.
— Пора собираться.
Они оба не шевельнулись.
— Ты уверен, что мы сумеем попасть на корабль так, чтобы никто не заметил? — спросила она.
— Они подумают, это очередной испытательный полет. Никто не станет проверять.
Она ничего
Молодой писатель Ричард Кольер, случайно увидев старинную фотографию Элизы Маккенны, некогда знаменитой актрисы, внезапно влюбляется в нее. В отчаянном стремлении соединиться с предметом своей страсти он начинает изучать архивные материалы об Элизе и узнает, что в 1896 году с ней приключилось нечто странное в том самом отеле, в котором он сейчас остановился. Ричард решает мысленным усилием взломать временную преграду и проникнуть в 1896 год, чтобы встретиться с женщиной своей мечты. Но каким образом их любовь может вписаться в невозмутимое течение времени?
Еще одно изумительное творение от автора бестселлера «Куда уходят мечты».
Сюжет этого романа лег в основу голливудского фильма, главные роли в котором исполнили Кристофер Рив и Джейн Сеймур.
Что остается в жизни Великому Делафорте, вчерашнему иллюзионисту с мировым именем, ныне же старику, прикованному болезнью к инвалидной коляске? Конечно, передать свое волшебное искусство и артистический псевдоним сыну, пошедшему по стопам отца. Но может ли знать отец, на что обернет свой дар его порочный и завистливый отпрыск?
Прорыв произошел в два часа сорок одну минуту. До этого времени Морин, как и прежде, долго и нудно перечисляла обиды, нанесенные ей родителями и братом.
— Мне не для чего жить, — вдруг сказала она. — Абсолютно не для чего.
Доктор Фолькер не ответил, но ощутил волнующий трепет. Он ждал этого момента.
Он смотрел на молодую женщину, лежащую на кушетке в его кабинете. Женщина глядела в потолок. «О чем она сейчас думает?» — спрашивал себя доктор. И помалкивал — не хотел нарушать ее мысли, какими бы они ни были.
Наконец Морин вновь заговорила:
— Думаю, вы не слышали моих слов.
— Слышал, — возразил Фолькер.
— И никакой реакции? — В ее голосе появилась враждебность, — Никаких глубокомысленных комментариев?
— Вроде чего?
— Боже, не затевайте все это снова, — сказала она. — Мне нужен ответ, а не дурацкий вопрос.
— Простите, — пробормотал Фолькер. — У меня не было намерения вас сердить.
— Ваши слова меня уже рассердили! От них я…
История эта из тех, что начинаются так же, как и заканчиваются. Единственное исключение: когда меняется контекст повествования, одинаковые слова приобретают совсем иной смысл. А слова такие…
Она принадлежала к числу женщин, которые вечно сидят перед зеркалом и любуются собой. Достаточно уподобить это покрытое серебряной амальгамой стекло Нарциссову пруду, и вы поймете, о чем речь. По правде говоря, женщины, красующиеся перед зеркалом, не любят никого, кроме самих себя. Они не возражают против мужей, домов и кое-каких домашних обязанностей, но достаточно появиться крохотной морщинке, как все остальное тут же забывается и они погружаются в капризное, раздраженное состояние, обуреваемые пустыми страхами. Одарите их щедро вниманием, добротой и любовью, а затем восхититесь тем, как они сегодня выглядят, и все ваши душевные дары будут проигнорированы.
Такой была и Валери Касл. Восход и заход солнца в ее персональном мире определялся состоянием ее лица. Она была замужем, но связала себя узами брака
Скажи Земле последнее прости,
Ведь день уж сер, и достоянье человека
Низринуто в застенки времени,
В могильный саван запеленато навек.
Сними нагар с свечи стараний,
И пусть же с глаз твоих вдруг упадет
Та странная вуаль, что слита
С таинственною тьмой.
Он сидел на камне и писал этот текст на доске, используя в качестве пера чей-то измазанный в саже палец. Совершенно очевидно, размышлял он, что финальная тема должна быть записана этим отправляющимся в чистилище пальцем, этим жалким отростком, который некогда нахально тыкал в землю и небо — я твой хозяин, земля, я твой хозяин, небо! — и вот теперь валяется, закопченный и жалкий, среди обломков бытия.
«Я присутствую на поминках по Земле и не лью слез».
Он поднял полные скорби глаза, и застывший взгляд поплыл над равниной. Он перекатывал в пальцах свое необычное стило и с отвращением раздувал ноздри. «Вот он я, — угрюмо размышлял он, — сижу