Валентин Пикуль - стр. 17
Несколько городов, зная о гонениях императора на Орлова, предлагали ему политическое убежище. «Я же им в ответ говорю, што они с ума сошли, што хотят меня неверным отечеству сделать. Если так поступить, так лутче дневнаго света не видать!» Весной 1801 года Алехан дождался известия из России, что Павла I задушили в потемках спальни шарфиком, и граф сказал своей метрессе:
— Ну, Марья, сбирайся домой ехать…, отгостевали!
Жизнь была прожита. Одни скажут — хорошо. Другие скажут — плохо. Белинский писал: «Чом одностороннее мнение, тем доступнее оно для большинства, которое любит, чтоб хорошее неизменно было хорошим, а дурное — дурным, и которое слышать не хочет, чтоб один и тот же предмет вмещал в себе и хорошее и дурное». Эти слова к месту: граф Орлов Чесменский легко выносил ненависть современников и горячую их любовь… Где же тут середина?
В 1805 году до него дошло известие о поражении наших войск
СЕТЬ ДЛЯ ВРЕМЕНИ
(Интервью-размышление. Журнал «Трезвость и культура». 1986. № 2)Давайте поговорим о времени!
Для начала, не удивляйтесь, внимательно посмотрим на одну примечательную картину…
Художник Сальвадор Дали назвал ее «Упорстро памяти»… Огромное отпугивающее пространство. Здесь все словно застыло. На переднем плане оцепеневший ствол дерева, рядом валяется какая-то кость ископаемого животного. У линии горизонта — спокойное море и леденящие душу скалы. Все это исполнено талантливо и… отталкивающе.
Но вот что бросается в глаза: гигантские часы. Их несколько, и они разбросаны по всей картине. Исковерканные, сплющенные, с рваными краями. Создается впечатление, что все часы тают, как куски льда. Но их стрелки показывают разное время. В левом углу — часы с закрытым циферблатом. На крышке какие-то странные насекомые. Аллегория картины более прозрачная, чем на других работах Дали. Жизнь на земле прекратилась. Изуродованные часы напоминают о том, что когда-то была жизнь. Когда-то было время. Сейчас все находится в
Пикуль Валентин
Николаю Юрьевичу Авраамову
Плохих людей, которые мне встретились в жизни, я как-то бессознательно и нарочно перезабыл. А вот хороших помню и буду с чувством вспоминать до самой смерти.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В осеннюю непогоду, когда стегало с моря прутьями дождей, нас выгнали на плац из тюрьмы. Из тюрьмы самой настоящей - соловецкой! Мы построились к ней спиной, будь она проклята. В два этажа "тюряга" высилась за нами, вся в решетках, и одна стена ее уходила в волны бурного озера. Мы не преступники! Но кроме этой тюрьмы у нас нет другого жилья. Несколько сотен сорванцов сейчас покорно стояли под дождем. Намокшие бескозырки наползали на уши. Из рваных бутц торчали грязные пальцы. Шумел лес, и кричали чайки, с моря залетевшие на озера.
Короче
Пикуль Валентин
Миноносцы выходят в океан
1
Я живу в Ленинграде, на Крестовском острове. Если смотреть из окна моей квартиры, то вдалеке видна сизая полоска воды. Это море, которое я люблю больше всего на свете.
Вот и сейчас я сижу за столом, часы отбивают полночь, и горизонт, почти невидимый во мгле промозглой осенней ночи, колеблется светлыми искрами далеких огней.
Это торговые корабли уходят в плавание к южным широтам, чтобы весной снова вернуться к знакомым причалам.
Невольно завидуя тем, кто раскачивается сейчас на скользких палубах, я вспоминаю свою юность. Она была у меня тревожной, как первый порыв ветра, ударивший в откинутое крыло паруса.
Я вспоминаю такую же ночь, только море было другим - совсем не мирное, и смотрел я на него не из окна квартиры, а с высоты мостика миноносца. Суровый полярный океан вздымал тогда свои тяжелые гребни студеных валов, среди которых нельзя было разглядеть ни
Пикуль Валентин
Чужое - человеческое
Близился вечер.
Колючий багульник купал в тихих заводях свои красивые, распаленные за день перья. Неслышно раздвигая тяжелую воду, пароходик едва-едва опережал ленивое течение реки. Иногда, нащупывая фарватер, он подходил к самому берегу, и тогда я, вытянув руку, срывал поздние цветы осени; в моих ладонях давились черные ягоды. Потом, раскачивая вешки, пароходик снова выбегал на середину реки, под его днищем грохотали подмытые комли деревьев, нехотя всплывавшие за кормой.
Пришлепывая босыми пятками мягко дрожавщую палубу, мимо меня прошел кочегар и, спускаясь в люк, запел неожиданно красивым и чистым голосом:
Я вас любил, любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем.
Леса, плотно обступавшие реку, сгущали сумерки. Заморосил мелкий дождь. Мне стало холодно, и я спустился в общую каюту, украшенную еловыми ветками и портретами писателей. Глянув на себя в зеркало, висевшее у трапа, я без симпатии провел ладонью по небритой щеке.
Германии как империи еще не существовало, а политику прусских королей представлял в Петербурге посол — Отто Бисмарк фон Шёнхаузен… Однажды император Александр II в присутствии Бисмарка вел беседу с князем Горчаковым, ведавшим иностранными делами; царь говорил по-русски, уверенный, что посол Пруссии его не поймет, и вдруг заметил настороженный блеск в глазах дипломата.
— Вы разве меня поняли? — резко спросил император.
Бисмарку пришлось сознаться, что — да, понял.
— От топота копыт пыль по полю бежит, — неожиданно произнес он по-русски и засмеялся. — Мне с трудом дается произношение звука «ы». Но я решил осилить его варварское звучание…
Горчаков привел слова из немецкого языка, в которых буква «ï» ближе всего подходит к русскому «ы».
— Я осмелюсь говорить на русском языке, — заявил Бисмарк, — когда освою значение вашего слова «ничего». Русские при встрече на вопрос о жизни отвечают, что «живут ничего». Сейчас, когда я ехал во дворец, ямщик на повороте Невского вывернул меня
В сборник вошли повести, рассказы, очерки, посвященные морю и морякам. Молодой читатель познакомится с работами русских классиков и советских мастеров художественной прозы, охватывающими значительный период истории отечественного флота.