1917: Да здравствует император! стр. 224
старательно игнорировал, не желая накалять страсти во время войны. И вот настал момент истины – вся великая пирамида власти зашаталась, и он вдруг остался один. От него готовы отказаться все – от великих князей до последнего булочника. События в Петрограде и заявления самозваного Комитета лишь ускорили осознание этого факта страной, а теперь осознание пришло и к ее государю. Он вдруг вспомнил растерянные лица сегодняшней делегации и понял, что они в душе уже отказались от него, простились с ним, осознали себя без него, а тут он прибыл, так некстати…
Всюду предательство, трусость и измена! Что-то сломалось в империи, сломался некий стержень, на котором удерживалась вся державная конструкция. Был ли он сам этим стержнем? Или как давно он им перестал быть? Предал ли Помазанника его народ? Или же Помазанник оказался недостоин своего народа и России, с которой его венчали на царство? Важно ли это сейчас?
Что будет дальше? Арест? Принуждение к отречению? Удар табакеркой в висок – и да здравствует император Алексей Второй? Но Алексей еще ребенок, и он болен страшным недугом! Какой из него император?
Возможный арест или даже гибель не пугали Николая. Он привык полагаться на волю рока и относился ко всему с фатализмом, так раздражавшим всех вокруг. Но раз Господь призвал его на царство, значит, Ему и виднее, а сам он готов нести чашу сию до конца, каким бы тот ни был. Но готов ли он взвалить эту страшную ношу на бедного больного мальчика? Николай помнил свои страшные первые дни в качестве императора, когда горячо любимый папа́ так неожиданно покинул этот мир и полный отчаяния молодой государь рыдал на руках сестры Ольги. Как он корил усопшего родителя за то, что тот не дозволял ему даже присутствовать на заседаниях Государственного Совета, считая, видимо, что цесаревичу в 26 лет еще рано забивать голову тяжким грузом власти. А ведь Алексей вообще еще ребенок, ему лишь двенадцать!
Николай чувствовал ледяной холод, словно он стоял сейчас не в теплом вагоне, а на пронизывающем ветру и снег жестко хлещет его по щекам…
Петроград. 28 февраля (13 марта) 1917 годаВновь оживал Петроград. Вновь улицы его стали наполняться людьми. Сначала испуганно, затем смелее оглядываясь по сторонам, появились, нервно посмеиваясь, первые смельчаки. Но не валялись на улицах тела погибших от чумы, не ехали груженные трупами телеги, не сновали по тротуарам санитары.
Вот проехали грузовики с агитаторами и красными флагами. Вот промаршировали войска. Вот потянулись самые смелые за дармовым хлебом.
Вновь стали кучковаться и обсуждать обыватели. И темы для обсуждений, конечно же, находились!
Говорили, что чума ушла из Петрограда.
Говорили, что чума только-только начинается.
Говорили, что чумы не было вовсе, а все это слухи, распущенные врагами революции.
Говорили, что слухи эти как раз распускали революционеры, для того чтобы карательные войска побоялись вступать в зачумленный город.
Говорили, что слухи о чуме – это такая военная хитрость, чтобы обмануть немцев.
Говорили, что революционная власть нашла спрятанные царской властью огромные запасы хлеба и теперь будут всем его раздавать поровну.
Говорили, что хлеба в городе нет вовсе и нужно бежать к Таврическому дворцу, потому как там раздают последнее.
Говорили, что прибыл с фронта целый Преображенский полк подавлять