500 лет назад стр. 164
на руку, а из сумки на поясе достаю новенькую, расписанную изысканной резьбой пару игральных ложек. Эти ложки особенные, потому что резьба в ручке залита тонкими ручейками золота. Как я и ожидала, глаза Гавана начинают светиться, а лицо вытягивается. Мужчина быстро приходит в себя, с трудом отрывает взгляд от предмета и хмуро смотрит на меня.
– Ты не можешь подкупить меня подарками.
Я наклоняю голову, и мои губы растягиваются в сладкой улыбке, смущая собеседника.
– Кто сказал, что это подарок, Гаван? – мои слова сочатся приторным мёдом, но кузнец приходит в замешательство, а потом в ужас, стоит мне ухватить инструмент в самом уязвимом месте и упереться большим пальцем в шейку ложки.
– Ты не посмеешь, – напряженно выдавливает он.
– Меня часто недооценивают, – отзываюсь я, грозясь сломать музыкальный инструмент прямо перед ним.
Единственный раз, когда Гаван вышел из себя, – это в день, когда детвора прямо у него на глазах швырнула ложки в костёр. Они думали, весело будет. Поделом получили, а дом кузнеца, как я знаю, они до сих пор по широкой дуге обходят.
– Ты не такая, Мара, – с признаками нужной мне мольбы шепчет Гаван и делает шаг навстречу, но я отступаю и надавливаю. Кузнец весь цепенеет, слыша натужный стон дерева.
– Не забывай, что меня воспитывала Ясна, – напоминаю я, а мужчина чертыхается, зная её характер. – Где Ирай?
– Давай ты просто…
– Где Ирай? – угрожающе тяну я, притворяясь, что надавливаю на ложку сильнее.
– Хорошо, проклятье, хорошо! Выезжай из Долкора по северному тракту, скачи прямо до развилки. И сворачивай на ту, на которую смертные не сунутся, – витиевато отвечает кузнец.
– Как я пойму, что дорога правильная?
– Ты Мара и всё поймёшь.
Не слушая больше, я бросаю кузнецу его новые ложки и стремительно сбегаю к своему коню, уверенная, что Гаван мне ещё припомнит этот шантаж.
* * *Ирай чувствует моё приближение, хоть я и выхожу на поляну как можно тише. Он сидит ко мне спиной среди редких деревьев. Похоже, косторез здесь не первую ночь и, может, даже не последнюю, потому что тлеющий костёр рядом с ним уже явно не новый. Его конь отдыхает в стороне без седла. Солнце зайдёт только через пару часов, но спальное место костореза уже приготовлено.
Ирай без рубашки, а на его спине ещё остались капли воды, да и кончики длинных волос влажные. На костре жарится рыба.
Снова рыбачил.Косторез, сгорбившись, что-то делал, но теперь распрямляет спину, прислушиваясь. Он не оборачивается, но определённо знает, что более не один. Я замираю, решая не облегчать ему задачу определить меня на слух.
Какое-то время он продолжает сидеть с напряженной прямой спиной, но потом громко хмыкает и возвращается к своей работе. В сторону летит длинная стружка коры. А затем косторез начинает говорить нараспев, растягивая слова так, как это делают южане, повторяя незатейливые строчки. Они думают, что эти стишки могут призвать Мару. Я закатываю глаза, слыша неприкрытую насмешку в голосе костореза:
– Мара, Мара, выходи. Тут завёлся мертвец! Мара, Мара, помоги. Убей его, наконец! Поострее меч…
– Твоё чувство юмора не улучшилось, – вяло перебиваю я, подходя сбоку. Теперь он может меня видеть, но между нами всё равно не меньше трёх метров.
– Но ведь работает, – смеётся себе