Адъютант его превосходительства. Том 2. Книга 3. Милосердие палача. Книга 4. Багровые ковыли стр. 33
всего два семейства разместились, приличные люди. Перегораживаемся, знаешь ли, занавесками — эдакие выгородки, как в театре… и сосуществуем. С надеждой сосуществуем. А вдруг под напором Врангеля сдвинется Россия, опомнится?
Щукин согласно кивнул. Хотя знал прекрасно: не сдвинется, не опомнится. Большевики крепко взяли ее в кулак. А иначе с ней, с Россией, как?
Щукин выждал время, когда дроздовский солдат останется в дворницкой один: кавассы, разодевшись, отправились на свое представительское дежурство у ворот.
При виде Николая Григорьевича однорукий денщик вскочил:
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
— Садись, Степан. — Щукин улыбнулся. — Как это ты сразу смекнул, что я высокоблагородие?
— Рука одна, а глаза два, ваше
высокоблагородие!..
Щукин присел и указал, чтобы и денщик садился. «Да, два глаза у него, и оба разбойные, — подумал он. — Такие, как надо, глаза».
— Мы теперь оба люди штатские, так что зови меня Николаем Григорьевичем. Я полковник контрразведки, Степан. Но пришел к тебе для хорошего разговора. Дружеского.
Степан кивнул, а сам глаз прижмурил. «Какой разговор у контрразведки? Вербовать, должно быть».
— Что б ты долго не гадал, сразу разобъясню, — спокойно сказал Щукин. — Закури-ка асмоловскую.
Степан с достоинством взял папироску и, не прибегая к помощи Щукина, прижав предплечьем одной руки кремень с трутом, здоровой рукой взял кусок напильника со стола, высек искру и разжег трут. Протянул тлеющий фитиль Щукину:
— Прикуривайте, Николай Григорьевич. Спички у турок больно кусачие.
«Определенно толковый мужик. И надежный», — еще раз мелькнуло в голове полковника.
— Ты, Степан, солдат бывший, а я бывший полковник. И в этом мы равны, что бывшие. Если дело все порушится, как думаешь жить-поживать, Степан? На какие денежки?
— Да как… Только что на начальство наше надежда. Подмогнет.
— Начальство само может оказаться хоть и живьем, да с одним сухарем. Оно и сейчас уже от чужой милости питается.
— Это верно, Николай Григорьевич, вы наше дело понимаете. Тут одна дамочка, из горничных, шутила: «Турок, он тянет в закоулок, а грек прямо ведет на грех»… Чужбина!
Денщик определенно все больше нравился Щукину.
— Ну а вернуться нет мысли, Степан? В Горловку?
Дроздовец долго и внимательно смотрел на Щукина. Он уже понимал, что за этим разговором скрывается очень важный, но непонятный пока для него особый смысл.
— Мысль есть. Только, попервое, куда я в шахту без руки? Во-вторых, миловать меня не будут. У меня вся родня деревенская, ее продналогом да расстрелами краснюки повывели, я свою злость на милость сменить не могу. Они, полагаю, тоже. Потом, я у капитана Петерса не последний солдат был. Большевики — народ точный, все вызнают. И жалостью не балуются, серьезная публика. Что ж мне, вернуться — да в банду?
— Верно мыслишь. Мне-то тем более возврата нет. Так что грозит нам, Степан, нищета на чужой земле, если сами дураками будем.
Степан с большим интересом поглядывал теперь на Щукина из-под кустистых, суровых бровей.
— Понимаешь, какое дело, Степан. Тут, в Стамбуле, я знаю много наших русских мерзавцев, которые нажились на чужой беде, пока мы, фронтовики, там рубились. Поэтому, думаю, не грех им немного поделиться. Как их найти, как их прижать — моя забота. Но мне нужен надежный помощник. И чтоб язык за зубами умел держать.
Степан все прикинул. Глаза его посветлели, повеселели. Ай да