Аид. Любимец судьбы стр. 11
кожей, стучащим сердцем, бьющейся жилкой на виске. Он отдавал команды – взглядом, жестом, взмахом клинка… И лицо начало казаться не таким каменным – или темнота и тут обманывает?
«Атакуй. Больше напор! Шаг! Скрестить! Отстаешь».
– Играются… – ядовито шипит вожак тварей, мало я ему навалял, ничего, еще наваляю…
А чего б не поиграть – мальчишки мы или кто? В наставники и ученики, например.
Меч чуть не вывихнул запястье: подставил под прямой удар. Изжеванное временем бронзовое лезвие раскрошилось под напором более твердого противника. Острые осколки посыпались на ноги, в кулаке остался бессмысленный огрызок.
«Поищу еще один».
Грудь ходила ходуном, будто раз тридцать разбежался и прыгнул на стену отцовского брюха.
Сын Ночи покачал головой. Подвесил свой клинок обратно на пояс. На этот раз он даже не запыхался.
«Я бездарно дерусь?»
«Бездарно. Пока что».
И вслух, глядя поверх моей головы:
– Мне пора.
Он отступил назад, полуприкрыв глаза и будто откликаясь на неслышный зов, хотя темнота вокруг молчала, и даже тварь-вожак утихла на время.
– Куда?
– Пора, – повторил он и развел крылья.
Тут я только понял, что это крылья. Черные крылья. Железные крылья – как его меч.
– Ты вернешься?
– Я – Танат-Смерть. Сын Ночи и Эреба.
Голос у него был в тот миг острее клинка. А уж взгляд…
– И? – сказал я.
Меч ударился в щит. Морозящий холод взгляда потонул в темноте встречного. Дрогнула бровь Таната-Смерти.
– Что «и»?
– Ты – Танат-Смерть, сын Ночи и Эреба. Я – Аид, сын Крона. И?
– Что «и»?!
– Ты научишь меня? Вернешься?
Губы на лице, выплавленном из адаманта и закаленном в подземных горнилах, сжались чуть плотнее.
– Увидим.
С режущим звуком всплеснули железные крылья – и сын Ночи и Эреба растворился среди мрака.
Шипело и сопело чудовище из темноты – зализывало раны.
– Боишшшшься? – поддразнил я.
Рыкнуло, но заткнулось тут же. Ну и пусть сидит. Можно было бы пойти и дорезать его, что ли, да на ком потом тренироваться? На Ананке?
Эта, кстати, как ждала – подала голос из тьмы:
– Знаешь, маленький Кронид… Этого сына Ночи не принято просить возвращаться.
– Почему?
– Из-за того, что несет с собой его клинок.
– И что теперь?
– Как это – что?
– Он не вернется, что ли?
– Вернется, невидимка. Если… позвать.
– Как?
Тьма залилась сотней острых колокольчиков – смехом.
* * *– У-у-у-у! Хссс! Отвяжис-с-сь, последыш-ш-ш…
Верткий он оказался. Ну, этот, вожак. Я его, скотину, мечом из засады, а он рану зарастил и в бега, а видит он в здешнем мраке лучше меня, а мне среди куч этого старья как бы ноги не переломать.
Хрустнул чей-то череп под пятой – кажется, того, шестирукого, он еще огнем плеваться пробовал. Проехал ногой по потекам черной слизи, удержался, только малость оцарапался…
Ничего, достану.
– Ага – боишься?
– Хс-с-с… испугаешш-шь… беш-ш-шеный…
И ругательства вдогонку. Разговаривает он не очень гладко, а вот ругается здорово, это я после третьей схватки усвоил, когда хвост ему обрубил. Хвост отрос, у этого гада все отрастает, но вот то, что грянуло из пасти… Крона – и того на икоту пробило.
– Иди сюда, кому сказано!
Молчание в ответ. Хоть бы ругался, что ли, так слышно, куда он уполз. Тьма нынче капризна: антрацитово-синяя, лениво-фиолетовая