Аид. Любимец судьбы стр. 20
прищеми-и-и-ила-а!
Визжит Деметра: опять на какую-то тварь наткнулась в своих поисках то ли еды, то ли одежды.
– Аид, ты будешь помогать или нет?! – орет невидимая Гера.
Хорошенькое дело, удивляется время. Не хватало еще кому-то помогать. Да и вообще, Деметра сама справится. Ухватит какой-нибудь сук – не раз бывало – и потом будет причитать, что, мол, «Ах, когда же это кончится!». А полуоглушенное чудовище поползет на расправу к Посейдону – уж лучше к нему, что ли…
«Когда это кончится!!» – стонут разнесчастные, потревоженные детишками Крона лабиринты. Темница не может больше выносить узников. Темнице впору выкинуть их из себя, что бы там ни подумал Повелитель Времени…
Одно утешает: Гестия молчит. Только ведь она явно молчит с умыслом, до поры до времени, и…
– Хватит! – Звонкий, певучий голос во тьме – как проблеск огня. – Если так ждать, то это уже совсем неинтересно. Все, начинаю стаскивать!
– Кого это и куда? – манерно осведомилась Гера.
– Всех в одно место!
Гелло первым понял, чем это чревато, и смылся в темноту, истерически подвывая. Через какое-то время в отдалении бухнул басок Посейдона:
– О… сестренка! Чегой-то ты меня куда-то волочешь, решительная такая? Какое вместе? Да ну, не пойду я туда, там Гера…
Стаскивать, значит. Ну, сначала меня найди, сестренка. Мне эта тьма – колыбель, ты меня тут до освобождения проищешь. Если оно будет, освобождение это.
«Я бы не стал, – заметил Убийца. – Эта твоя сестра – как мой меч».
«От нее не сбежишь?»
«И ей невозможно противиться».
И исчез – отправился исторгать тени.
Ему-то хорошо, ему есть куда бежать.
Мы сопротивлялись как могли. Гера ломала руки и закатывала истерики, Деметра громогласно возмущалась и читала нотации, Посейдон отшучивался, я сбегал, но Гестия и правда была упорнее клинка Убийцы: в конце концов мы сами не заметили, как очутились вокруг уютного костерка.
– Так гораздо лучше, – с удовольствием говорила Гестия, а языки огня воевали с душной тьмой. – Ждать ведь гораздо интереснее всем вместе!
Гера издала звук, полный несогласия, и в высшей степени враждебно посмотрела на меня.
– Кто-нибудь умеет петь?
Посейдон подавился, я услышал его надсадное перхание.
– Правда, я не знаю песен, мама не пела, только плакала… Но можно сочинить! Еще можно рассказывать истории или разгадывать сны. Или видеть в огне образы… вон пташка, смотрите. А вон колесница Гелиоса! А вы что видите?
«Удрать?» – жалобно спросил Гелло.
Я чуть заметно качнул головой. Я сильно подозревал, что это бесполезно.
Потрескивание пламени разбавлялось хохотом отца там, вовне, – обрадовался, старый гад, решил, что его в покое оставили…
– Мать, – вдруг выговорила Гера тихо, с тоской в глазах. – Мать пела. Чтобы я не плакала. Когда она растила меня. Она надеялась, что он не вспомнит обо мне… боялась, что услышит плач. Поэтому пела. Грустно.
Она без слов напела несколько строчек чего-то тягучего, густого, бесконечного и древнего, как Уран-Небо.
– О чем это?
– О треснувшем очаге, в котором погасло пламя, потому что хозяин ушел из дома, а дом опустел. Жена идет за ним, а он где-то пирует:
Мужа с пира жена зовет:Заплутал средь хмельных друзей.Плачут дети, угас очаг —Возвращайся, хозяин, в дом…– А он?
Гера пожала плечами.
– А какая разница? Очаг угас, а она его еще просит!