Академия и Империя стр. 258
мог оказаться выше. И если Вторая Академия не победит Мула, дело может оказаться плохо. Очень плохо. Смертельно плохо! Это будет означать конец человеческой расы, конец теперешнего человечества.
— Нет!
— Да! А если потомки Мула унаследуют его психическое могущество? Понимаешь? Homo sapiens не выдержит конкуренции. Разовьется новая, доминантная раса — новая аристократия, которая превратит homo sapiens в бессловесных рабов. Разве не так?
— Да, похоже, что так.
— И даже если по какой-то причине Мулу не удастся создать династию, он все равно успеет создать новую Империю, которую будет держать в повиновении единоличной властью. Она умрет только тогда, когда умрет он. После этого Галактика останется такой же, какой была до него, — только Академии перестанет существовать — Академии, вокруг которых могла бы сформироваться реальная, здоровая Империя. И конца этому ужасу видно не будет.
— Что же нам делать? Можем мы предупредить Вторую Академию?
— Мы обязаны это сделать, иначе они могут стать жертвой собственного неведения, а этим рисковать нельзя. Но я не вижу, как мы могли бы их предупредить.
— Не видите?
— Я не знаю, где они находятся. Они «на другом краю Галактики» — вот все, что мне известно, и выбирать надо из миллионов миров.
— Эблинг, неужели здесь ничего нет про это? — с отчаянием спросила Байта, показывая на стопки фильмокопий, которыми был завален стол.
— Нет. Ничего. Пока я не нашел. И эта таинственность тоже о чем-то говорит. Этому наверняка есть причина.
Глаза его стали задумчивы.
— А теперь оставь меня. Я и так потерял уйму времени, а его все меньше и меньше…
Он отвернулся и прильнул к окуляру проектора.
Вечером того же дня Торан, выслушав рассказ жены, сказал:
— Ты думаешь, он прав, Бай? Тебе не кажется, что он немного… — Смутившись, Торан замолчал.
— Он в порядке, Тори. Он очень ослаб, я знаю. Конечно, он нездоров — исхудал, внешне переменился. Я думаю, это оттого, что он совсем не бывает на воздухе. Но
ты бы посмотрел, как он преображается, когда речь заходит о Муле, о Второй Академии. Глаза у него сразу становятся ясные, чистые, как небо. Он знает, о чем говорит. Я верю ему.
— Значит, есть надежда.
Слова Торана прозвучали наполовину вопросительно.
— Я… этого не поняла. Может быть. А может быть, нет. Я теперь всюду хожу с бластером.
В руке ее сверкнул небольшой пистолет.
— На всякий случай, Тори, на всякий случай…
— На какой случай?
Байта истерично рассмеялась.
Может быть, я тоже немного сошла с ума, как Эблинг Мис.
…А Эблингу Мису между тем оставалось жить всего семь дней. И они шли, эти семь дней, день за днем медленно и спокойно.
Торану казалось, что все кругом погрузилось в спячку. Тепло и тишина отдавали летаргией. Казалось, жизнь утратила всякое подобие действия и превратилась в тягучее, липкое море сна.
Мис окончательно окопался в хранилище, но его упорная деятельность не приносила никаких плодов. Во всяком случае, он никому ничего не сообщал. Ни Торан, ни Байта с ним не виделись. Только из уст Магнифико, суждениям которого они не привыкли особенно доверять, они узнавали о жизни старого ученого. Магнифико, в эти дни ставший против обыкновения необычайно молчаливым и задумчивым, ходил на цыпочках, приносил психологу еду и сидел рядом с