Акука стр. 106
или Хопра.
Из своего дома стучит в окно Ян:
— Что, пан, ты видишь?
— Журавли летят.
— Летят… Ты бы помог жене лошадку поймать, отвязалась.
— Хорошо, — я иду в дом за коркой хлеба — лошадке приманка.
— Через два дня гуси полетят, перед самым снегом! — кричит мне вслед старик.
На третий день утром открылся снегопад. Настоящий, красивее, чем в опере «Пиковая дама» и в балете «Щелкунчик». За тридцать минут землю засыпал снег. Осенняя зелень и желтизна остались только под крупными елями и соснами. На ломких зелёных листьях сирени — морозные пятна.
Пьем чай. Согреваемся. Снегопад кончился, выглянуло солнце. В заснеженном клевере рокочет шмель. Отогревается в лучах.
Дом выстыл до тринадцати градусов. На дворе осталось от сентября три градуса тепла.
Входит пани Текля:
— Пан Володя. Як трэвога, тэк до Бога. Як подмога, тэж до Бога!
— Что случилось?
— Лошадка забор опрокинула. Помоги поставить.
У соседей-стариков тихая паника: на всю зиму остаются одни. Ближайший хутор за три километра. Там пан Грецкий с больной женой.
Ян глядит на наши сборы долгим взглядом, но без всегдашнего любопытства. Таким глазам надо отвечать. А что ответишь?
Старик понимает. Но его не покидает надежда: после нас кто-то придёт и выручит.
Кто? Только Зося-выручалочка, не очень дальняя соседка, больше некому.
Дети? Может и приедут, навестят, только когда?
Скотина давно перестала подчиняться старикам, особенно лошадь. Один Боцман послушен. Собака старое добро помнит. «Собака друг, а лошадь ворог», — я теперь верю этой поговорке.
Паникуют холодными тёмными вечерами летучие мыши: дупла ищут — подвеситься на зиму, охладеть на время к жизни, «забыться и заснуть». На нашем чердаке тоже обосновались.
Собираю эту рукопись в стопку. Работа закончена. А рядом — окно в окно — новый сосед Андрюс с помощником рубит дом. И много часов слышен у леса перестук двух топоров — старого и молодого.
А вдруг всё ещё будет хорошо?
Венец за венцом, венец за венцом рубит сосед. День за днём, день за днём.
И глядит на душистый смолистый сруб сырая дырявая крыша Яновой стодолы. И отмирают её стены венец за венцом, месяц за месяцем. Хлопает стодола на ветру отставшими полотнами толевой кровли, как надломленными крыльями.
И заплакала пани Текля.
А наутро наш общий с соседями двор зарос маслятами…
Достаю из колодца воды старикам. Заполним всё, что можно.
— Большое спасибо тебе, товарышч!
Каково Яну и Текле глядеть друг на друга да на хозяйство, уплывающее вместе с силами в никуда?
Как назвать состояние девяностолетнего Яна?
Несовершеннолетие.
Да, духовное и хозяйственное несовершеннолетие. Где обе дочери? Больны, непосильные работы хуторские сломали. Где оба зятя? В городе на работе: один учитель, другой военный.
Как же хуторянину подготовить полноценных наследников, а не жадных потребителей?
Никто не знает. У состоятельного Яна не получилось. «Не богатство беда, — вещал преподобный Ефрем Сирин, — а упование на него и пристрастие к нему».
Потому и несовершеннолетие, духовное и хозяйственное, — они равноценны в крестьянском деле.
Яну девяносто один, Текле восемьдесят один год. Когда же наступит их совершеннолетие?
Не знаю. Теперь не знаю. Уходит тайна. Но не ко мне в руки. Уходит в небытие. С тайною стариков Юсисов уходит ощущение корневого сродства человека и пашни, будто время на всё махнуло рукой.
Как можно! Пахарь — человек святой.
Стыдно, но я не верю, что мы с Яном увидимся.
Вечер. Дым из трубы столбом, даже не колышется. Ясный бело-жёлтый закат, чистое высокое небо. Быть под утро морозу.
Высыпали звёзды. Откуда-то с юга взлетают «МиГи»: красноватая искусственная звезда-вспышка обгоняет привычное звёздное братство. Прошла полнеба и только теперь её догнал собственный звук. Печально мерцают созвездия — старожилы мироздания.
Кладу в печь крупные не колотые чурбаки — дольше горят. Печь гудит. Дверца топки прилегает не плотно. Отблески огня по её контуру перешли в темноту комнаты и беспечно шатаются по стенам и полу. Таинственное малиновое поддувало живёт, как уменьшенный, игрушечный зев ада.
Вот и всё освещение дома. Зато свет живой, свойский, как и пламя за чугунной дверцей