Акука стр. 115
то переселяется в другого человека. Поэтому людей нельзя убивать.
Много вопросов задает Антон, никогда не выключается. Но что такое душа, не спрашивает. Значит знает?
Идём за земляникой.
У белого человекаЛюблю рыбачить у старой водяной мельницы. Мельница пристроилась в низине, заросшей орешником. От моих Шилишек она в двенадцати километрах. Плотина перегородила узкую речушку, вытекающую из озера. Хорошо, покойно: знакомо плещется вода, с утра распевают в мокрой тени дрозды и отлично берёт щука.
Было время, со всей округи текли к меленке подводы с солнечным зерном. И была одна забота: работа до пота! Было время…
Теперь редко пекут домашний хлеб. Хлеб покупают в магазине. И сельские мельницы заснули. А надумает кто зерно смолоть — едет в поселок. Здесь гудит электрическая мельница. Говорят, размалывает быстрее и тоньше. говорят…
Мало ли, что говорят. А я и сегодня будто вдыхаю сладкий, клейкий запах тёплой перламутровой муки. Есть у человека память на запахи. У меня долгая память на тёплый мельничный дух. Долгая…
Когда я впервые оказался у плотины, здесь жил седой мельник да его белый кот — будто в муке оба! И жила с ними память о большом деле, о белых работных днях.
Бывало, залюбуешься дружной парой. Белый человек сидит на каменном порожке. А порожек, как и положено, — отслуживший век мельничный жернов. Вот лежит у белого старика на шее, раскинулся от плеча до плеча, как живой воротник.
Старик покуривает да на заросшую дорожку к мельнице глядит. Кот ему в ухо мурлычет и своим остреньким ушком подёргивает.
— Добрый день, дедушка Пятрас!
— Добрый…
— Погода нынче хороша!
— Хороша…
Вот и весь наш разговор. День не виделись или полгода — разговор один, ни длиннее, ни короче.
Молчуном мельник стал после смерти жены. Есть у него взрослые дети, живут в Молетае. Уговаривают отца бросить мельницу, переехать в город. Старик не желает об этом слышать: «Моя жизнь здесь».
Мельник докуривает, встает, чуть поднимает затвор плотины, спускает воду из запруды.
Меленка подливная, вода течёт под огромное деревянное колесо, сырое и мшистое. Жернов лениво страгивается с места, тяжело стучит. Пошло колесо! Быстрее, быстрее пошло и вот раскрутилось.
Над мельницей плывет стройный гул. Домик дрожит, с его крыши съезжает солома.
Мельник вдыхает, как пьёт, воздух любимой работы и снова усаживается на порожек. Кот потягивается и привычно наваливается на загривок хозяина.
Что из того, что никто не привёз зерна. Мельник глядит на живое колесо и еле заметно ухмыляется. Он всё равно счастлив. Колесо идет, жернова поют, кот мурлычет. Мельница живёт, пусть и без зерна.
Ах, как красиво молчит белый человек!
В прошлом году я снова навестил меленку.
Никого. Ветер нехотя растаскивает соломенную крышу. Стекла выбиты. Внутри хозяйничают весёлые ласточки. Из воды печально торчит бурое водяное колесо, покрытое плесенью и донными травами.
Водой мельница стоит, да от воды ж и погибает… Почти сразу удалось поймать хорошую щуку. Оставил её в траве и перешёл на другое место.
Вновь забросил блесну. На этот раз — ничего. Надо ещё перейти. Перешёл и снова ничего.
Вернулся за своей добычей. Щуки в траве нет.
«Неужели ворона утащила?» — подумал я,
но не очень поверил себе. Для вороны щука была великовата.
Щука могла, конечно, и в речку сползти. Такое бывает, рыба она сильная.
Заночевать решил на берегу: мельница-то, как решето. На воле у костра лучше.
Заварил чай в котелке. Пожевал бутерброды. Влез в спальный мешок и лёг ногами к костру.
Ночью меня что-то встревожило. Открыл глаза, поднял голову: на меня уставились холодные зелёные глаза. По спине пробежал холодок. Бросил в костёр поленце. Хорошо известно, что в Лабанорских лесах есть рыси.
Зелёные глаза сверлят и сверлят меня.
Я быстро привстал на колени, схватил свою палку, но бросить не успел. Из кустов выскочил белый кот.
— У, зверюга! — крикнул я, — одной щуки ему мало!
Я вернулся к мельнице через две недели. Пусто и хмуро. Лес голый. Где-то