Акука стр. 126
не сомневалась, не была любопытной, не хитрила. Почти ничего не ела, как и её корова, и редко спала. Есть обеим было нечего, спать, похоже, незачем.
Лакая богата форелью, хариусом, щукой, язем. Юзя могла рыбачить, но не хотела. Помощь со стороны принимала молча, никогда не благодарила, словно это не ей. Никому не завидовала.
Я давно подозревал: ведьма — не чужая стихия в жизни людей, даже в жизни устоявшейся. Трусливо думать, будто Юзя была не от мира сего. От мира она была, от мира.
На столе, среди крысиного помета всегда лежал черный томик — «Новый Завет» на польском языке с множеством травных закладок. Над столом и Священным Писанием вечно бодрствовал крупный пепельный коровий глаз — сучек в стене, «око оттуда». Спрятаться от него было некуда.
Однажды я самовольно посмотрел заложенные страницы Нового Завета и сразу наткнулся на не случайный стих:
«Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем».
Старуха строго наблюдала за мной.
— Заботы ото сна и от еды отбили, — спокойно сообщила она, — сон не богатит, еда проходит.
— Какие же заботы, пани, какое богатство?
— Муж в могиле, забота сны разгадывать, а богатство перед вами, — она поклонилась лесу через открытую дверь. — Где же вы научились сны разгадывать?
— Здесь. Сон правду скажет, да не всякому.
— И плохие разгадываете?
— Не хорош сон — дай десятку, поправлю! — кажется в шутку сказала ведьма. — Так цыгане говорят?
— Может быть, не знаю, — я нехотя засмеялся.
— Бог и сатана по одной земле ходили, — добавила ведьма.
Крысы продолжали возиться с яичной скорлупой.
За два дня до Юзиной кончины случилась гроза. Первая же молния отсекла от ближайшего к хате дуба тяжелый, похожий на ведьму, сук. Вторая глубоко резанула дуб вдоль ствола. В трещину входит ладонь.
Дуб не разделил судьбу Юзи, а унаследовал. Непросто расправиться с жизненной силой. Битый дуб — памятник ведьме. Ей было восемьдесят два года.
Мертвый дом покойной разбух, как гроб из сырой сосны. Хожу мимо черного жилища и всякий раз вижу хозяйку. Она стоит у двери, опирается на серп, молча провожает меня глазами. Это седая гранитная глыба у порога сторожит пустоту. Даже вблизи дикий камень трудно отличить от покойной ведьмы.
ПисьмаЦелое лето Антон переписывается с пчелой Майей. Рассказывает ей о хуторе печатными буквами разной высоты. Приглашаем Майю под свою яблоньку: «Жду тебя в среду у левой ветки с пятью яблоками, если стать спиной к колодцу…» (Про спину и колодец я подсказал).
На каждое письмо внук аккуратно получает ответ от пчелы. Её письма приходят через Вильнюс. Марка на конверте всегда одна и та же: негр из Мозамбика с красным флагом и поднятым кулаком. Наверное, других марок у пчёл не бывает.
Сохранился один из ответов Майи:
«…Завтра, в девять часов одиннадцать минут прилечу к жёлтому улью в твоём дворе. Улей стоит за умывальником. Я сяду на яблоню. Если не найдёшь меня, не огорчайся, значит нелетная погода. Тогда дождись первого солнечного дня и в одиннадцать часов девять минут увидимся у колодца: я опущусь на второй цветок японской айвы возле третьего листочка на четвертой ветке пятого кустика за шестым ульем. До встречи, Майя».
Раза два Антон ждал. Но пока не встретились — погода и правда нелётная.
Внук грустит. Сидит за столом, пишет зелёным фломастером новое письмо. Подхожу сзади:
— Опять Майе?
— Нет, маме, — отвечает Антон. Пишет долго. Потом что-то рисует.
— Дед, хочешь прочесть?
— Конечно.
— На, поглянь-ка.
Читаю:
«Здравствуй, пчела мама (слово «пчела» зачеркнуто).
Вильнюс — это такая страна тёплая, где я иду. Солнышко такое, что прямо невозможное.
А вот художник. Он написал: «мама». К нему подошёл писатель, он говорит:
— Ну-ка, художник, что мне с тобой делать?
— И на том спасибо, — отвечает художник.
До свидания, мама».
Ниже нарисованы две белки с большущими хвостами.
— Вот так хвосты! — удивляюсь я.
— Хвосты хороши! — они удивляют и Антона. Мальчишка долго глядит на свой рисунок и, наконец, спрашивает: