Акука стр. 5
раз в неделю приезжают дети и внуки, иногда и отпуска здесь проводят.
В другом доме жила одинокая пани Юзя. Да прошлой зимой умерла. Теперь домик её пустой.
Знаком я с соседями и их детьми больше десяти лет. Помню стариков ещё бодрыми, быстрыми, ловкими. Теперь-то трудно им управляться с хозяйством. Но не сдаются, привыкли жить и работать на земле. По-другому жизни не понимают.
Вот так и живём: они и я. Живём по-разному, но по-соседски.
В свою погоду гуляет вокруг хутора гроза, цветёт вокруг него черёмуха и сирень.
Черёмуха и сирень соловьям нужны — для пения, чистого и одурманивающего и соловьев, и слушателей.
И уводят с хутора четыре дороги. Иди, куда хочешь.
И уносят с хутора две речки. Плыви, куда хочешь.
Самая красивая дорога — перед моим окном. Она
как огромная ветка. Отойдёт от дома и не спеша к перекрёстку тянется. Потом в лес уходит и дальше через вырубки, гари и молодые посадки будто в небо поднимается.
Случится плохое настроение и кажется мне, что и небо заканчивается вместе с хуторскими дорогами. И тогда изводит меня только одно желание: лишь бы майским утром увидеть черёмуху. Упали дороги в Лабанорские леса, разбросали руки и ждут.
Зрячее время— Как перезимовали? — спрашиваю у старой Текли.
— Со стариком трудно — ноги не хотят ходить. Злится на себя…
А я и зимою, из Москвы вижу их лесные дни и ночи и как им обоим тяжко. Но никогда они не откажутся от этой жизни. Они — дома.
Здесь их стены и дымит послушная труба. И не дым это совсем. Это летучая тёплая забота друг о друге и такой же летучий тёплый отдых до следующего близкого утра.
Здесь братские души среди доверчивых стен.
В своём доме на стены не натыкаются. Это всё равно что натыкаться на облака, на туманы. Протяни руку — и сама рука выведет тебя к свету — к такой же золотой руке.
На хуторе живут испытанные, оседлые слова.
Кто и долго ли ещё будет их слушать?
Чтобы сохранить сокровенные слова, здесь надо жить и работать. По-другому не сохранишь. Ведь слово — это дело.
Утро — моё время…
Поднимается солнце. На трубу опускается окоченевший с ночи залётный берёзовый листок. Ждёт, когда затопят печь. Тёплый дымок оживит его, смахнёт с трубы и, глядишь, снесёт к родному дереву берёзе.
Сердце не молчит, значит, глаза видят.
Пустые зимние сани впали в летнюю спячку. Нетерпеливая телега сегодня дремала под молодым месяцем, под звёздами. Телега ждёт ранних хозяев — человека и лошадку.
Хотите частушку? А то рассказ что-то грустноватый!
У ворот стоит телега,
Мелки семечки грызёт.
Отморозила оглобли —
Никто замуж не берёт!
Говорят, на хуторе зимнее время училось расти и умирать у дуба. Такое оно тяжёлое и медленное.
А весеннее время?
Весеннее время должно обгонять первоцветы, но, главное — успевать за озимым хлебом.
День — моё время… Он поворачивает хозяйство к маю, к лету, к солнцу. Зацвели яблони. Лепестки черёмухи засыпали двор. Никто ни к кому не стучит в двери. Прохожие случаются, но ни одного пришельца.
В будние дни не бывает гостей. С мая по август редко гостюют, некогда. А коренные люди и так на виду один у другого. И руки их на виду.
Вон заскорузлые пальцы Яна и Текли в занозах чертополоха.
Такие руки могут излечить ближнего от тоски, а землю от нелюбви. Излечат делом, других лекарств у них нет.
На худой Текле вечный фартук цвета палой листвы. Снимает его только на ночь. Днём отдыхает — не снимает, некогда. Вижу соседку и в голове крутится постоянный вопрос-ответ:
— Сколько тебе лет?
Сколько вчера было, того нет!
Под стол ходила —
хворост носила;
стол переросла —
коров доить пошла;
косу отпустила —
работницах служила;
пора настала —
с молодцем гуляла;
пора пришла —
замуж пошла;
замужем сорок лет жила —
тяжко горюшко несла…
Вот тебе и весь сказ,
а когда родилась —
память извелась!
Это приговор знаменитой Олонецкой стиховодницы Ирины Андреевны Федосовой. Приговор 1895 года!
И что из того, что душа стариков-соседей оглохла к тайнам. Да, может, и не было для них