Альгамбра стр. 142
чем отец-левша был несказанно доволен, но больше всех ликовала и хвалила себя за предприимчивость благорассудная Кадига.
И вдруг немые переговоры оборвались: день проходил за днем, а рыцарей в ложбине все не было. Тщетно царевны выглядывали в окно. Тщетно выгибали они свои лебяжьи шеи с балкона, тщетно заливались песнями, словно соловьи в клетке, — их иноверцев-возлюбленных как не бывало, и кущи не откликались на пение. Благорассудная Кадига пошла разузнавать, в чем дело, и вернулась с омраченным лицом.
— Ах, деточки мои! — воскликнула она. — Чуяла ведь я, чем это кончится, да вы слушать ничего не хотели; вот теперь погорюете! Испанских кабальеро выкупили их семьи; они в Гранаде и готовятся к отъезду на родину.
Известия эти повергли трех прекрасных царевен в отчаяние. Заида негодовала, что их ни во что не ставят, что с ними даже не удосужились проститься. Зораида ломала руки и рыдала, смотрела в зеркало, утирала слезы и рыдала снова. Тихая Зорагаида склонилась с балкона и молча роняла слезу за слезой вниз, на цветы у края оврага, где так часто сидели непостоянные рыцари.
Благорассудная Кадига изо всех сил утешала их.
— Успокойтесь, деточки мои, — говорила она, — это все дело привычки. Так уж устроен мир. Ах! Вот поживете
с мое, сами поймете, что за народ мужчины. Наверняка у этих кабальеро есть свои дамы, какие-нибудь испанские красавицы в Кордове и Севилье, они скоро будут распевать серенады под их балконами и думать забудут о прекрасных мавританках из Гранады. Так что успокойтесь, деточки, оставьте их даже и вспоминать.
Утешные слова благорассудной Кадиги почему-то еще умножали скорбь трех царевен, и они прогоревали два дня напролет. На третий день утром добрая старушка вошла к ним, сама не своя от возмущения.
— Какие все-таки бывают на свете бессовестные люди! — воскликнула она, когда к ней вернулся дар речи. — И поделом мне за то, что я помогала вам обманывать вашего почтенного отца. Чтоб я больше не слышала про этих испанских кабальеро!
— Как, что случилось, милая Кадига? — кинулись к ней насмерть перепуганные царевны.
— Что случилось? Измена! Она хоть еще и не случилась, но была уже мне предложена — мне, вернейшей подданной, надежнейшей дуэнье! Да, дети мои, испанские кабальеро посмели упрашивать меня, чтоб я уговорила вас бежать с ними в Кордову и выйти за них замуж!
Оскорбленная старуха уткнула лицо в ладони и разразилась слезами скорби и негодования. Три прекрасные царевны бледнели и краснели, краснели и бледнели, трепетали, потупляли взоры, робко взглядывали друг на друга и не говорили ни слова. А их старая дуэнья в безудержном горе раскачивалась взад-вперед, восклицая: «И я дожила до такого позора! Я, самая верная служанка на свете!»
Наконец старшая царевна, у которой хватало духу на всех трех и которая во всем была зачинщицей, приблизилась к ней и тронула ее за плечо.
— Хорошо, матушка, — сказала она, — а если б мы вдруг согласились бежать с этими испанскими рыцарями, — разве это возможно?
Добрая старушка на миг прервала стенания и подняла взгляд.
— Возможно ли? — отозвалась она. — Увы, еще как воз можно! Ведь рыцари успели подкупить Гуссейн-бабу,