Альгамбра стр. 95
охал от ежедневных и непомерных расходов на отшельническое убранство и приходил жаловаться к царю. Но царское слово было дано, и Абен Габуз только плечами пожимал.
— Потерпим, — говорил он. — Старик измыслил себе философский приют, наглядевшись на египетские пирамиды и развалины, но всему на свете приходит конец, будет покончено и с его пещерой.
Царь был прав: работы наконец завершились, и в недрах горы возник роскошный дворец. Звездочет изъявил полное довольство и, запершись, предавался ученым трудам целых трое суток. После этого он снова пожаловал к казначею.
— Нужно еще кое-что, — сказал он. — Сущий пустяк, но без него не обойтись для отдыха от умственных усилий.
— О, мудрый Ибрагим, мне велено не отказывать тебе ни в чем, что может скрасить твое уединение; чего ты еще хочешь?
— Мне нужны плясуньи.
— Плясуньи! — эхом отозвался изумленный казначей.
— Плясуньи, — важно подтвердил мудрец, — помоложе и покрасивее, ибо зрелище юности и красоты освежает. Несколько плясуний, много не надо, я ведь философ, вкусы у меня простые, угодить мне легко.
Пока философ Ибрагим ибн Абу Аюб столь разумно коротал время в своем уединении, миролюбец Абен Габуз разыгрывал у себя в башне яростные кукольные сражения. Для старца, как он, не слишком подвижного, это было просто замечательно: такое удобство — воевать в четырех стенах и сметать целые армии, как мушиные рои!
Первое время развлечений у него было вдосталь, и он еще всячески поддевал и оскорблял соседей, чтобы те напали лишний раз. Но неудача за неудачей постепенно образумили их, и вот уже никто не смел больше вторгаться в его владения. Много месяцев бронзовый всадник пребывал в мирной позиции, с копьем кверху; и престарелый государь, соскучившись без любимой забавы, брюзжал и сетовал на однообразное затишье.
Наконец однажды волшебный всадник вдруг повернулся и бросил копье наперевес, указав острием прямехонько на кряж Кадикс. Абен Габуз поспешил, в башню, но столик у нужного окна пребывал в покое: ни один воин не шевелился. Озадаченный царь выслал в горы конный разъезд. Он вернулся через три дня.
— Мы изъездили все горные тропы, — доложили разведчики, — но не видели ни шлема, ни копья. Попалась нам только девица-христианка дивной красоты, она спала средь бела дня у родника, и мы захватили ее в плен.
— Девица дивной красоты! — воскликнул Абен Габуз, и глаза его загорелись. — Так приведите же ее ко мне немедля!
И прекрасную девицу немедля привели к нему, Одета она была со всею той роскошью, какой отличалось платье готской знати во времена нашествия арабов. Ее иссиня-черные пряди были перевиты жемчужными нитями ярчайшей белизны; на челе ее сияли каменья под стать сияющему взору. Через плечо на золотой цепочке висела серебряная лира.
Искристый блеск ее темных глаз словно огнем осыпал иссохшее, но тем более пылкое сердце Абен Габуза; от прелести ее плавной поступи у него помутилось в глазах.
— Красавица из красавиц! — в восторге воскликнул он, — Кто ты и откуда?
— Я дочь готского короля, еще недавно правившего в здешних краях. Войско отца моего, точно по волшебству, рассеялось в этих горах; он стал изгнанником, а дочь его — пленницей.