Аномальные каникулы стр. 80
бы энергию в мирных целях», — вяло подумал Ворожцов братовым изречением. При мысли о брате его передёрнуло. Зачем они сюда полезли? Не надо было. Каждому своё место. Их — не здесь. Прав был брат. И Лёшка Эпштейн был прав…
…Лёшка Эпштейн сидит у них в комнате и пьёт водку маленькими глоточками. Удивительная манера. Ворожцов пробовал водку всего два раза в жизни. Залпом, после выдоха, как учили. Не понравилось. Вкуса в ней нет никакого, послевкусие отвратительное. А захмелеть можно и при помощи других, более приятных средств. Хотя Эпштейн говорит, что водка вкусная. Брат за это обзывает Лёшку позёром, но как знать, может, он и в самом деле находит там какой-то вкус?
Ворожцов не понимает, как можно смаковать эту дрянь, потому на Лёшкино потребление крепкого алкоголя смотрит со смесью уважения и содрогания.
Эпштейна пригласила мама. Павел обмолвился, что Лёшка вернулся из очередной экспедиции. Мама сделала вид, что не обратила на эту новость никакого внимания, а сама тут же позвонила Эпштейнам. Ворожцов слышал, как она нашептывала в трубку, что «Пашеньку надо спасать, он спивается».
Лёшка не заставляет себя ждать. Уже вечером он в комнате у Павла. Но вопреки ожиданиям не даёт ему по шее и не читает мораль, а садится пить вместе с ним. То ли не понимает, что от него требуется, то ли придумал какой-то хитрый ход. В непонимание Ворожцов не верит. Эпштейн не тот человек. Значит, что-то задумал.
Брат в отличие от своего друга шарашит залпом. Ставит стопку, берёт один из любовно приготовленных Лёшкой бутербродов, занюхивает и кладёт обратно. Внутри у Ворожцова всё сжимается, будто это он заглотил стопарь. Павел не закусывает уже неделю.
Лёшка, напротив, с удовольствием уминает свой бутерброд.
— Запивать не правильно, — поучает он, но произнесённые слова звучат не нравоучением, а житейским наблюдением старшего товарища. — Занюхивать — тем более.
— Закуска градус крадёт, — мрачно отвечает Павел.
Мрачность у него включается всякий раз, когда проходит похмелье. Потом он снова надирается и либо забывается, либо впадает в истерику. Так происходит уже не дни — недели.
— Хочешь надраться и вытравить прошлое? — невинно интересуется Эпштейн.
Павел кивает:
— Уже давно.
— И как, — заботливо уточняет Лёшка, — выходит?
— Ага, входит и выходит.
Павел показывает, как недавно совал два пальца в рот. Хмурится ещё сильнее, мотает тяжёлой головой, болезненно морщится. Видно, похмелье до конца так и не отпустило.
— Так с чего ж ты решил, что в этот раз получится, если в прошлые разы не удалось?
Брат тянется за бутылкой. Эпштейн перехватывает его руку.
— Погоди.
Павел смотрит с неудовольствием. Брови
насуплены. Глаза маленькие, красные и злые.
— Ты мне пришёл нотации читать? — спрашивает он.
— Вот ещё! Если б я пришёл, как ты говоришь, нотации читать, я б тебе сейчас втирал, что пить нехорошо. А я, как видишь, сижу с тобой рядом, пью, закусываю.
— Вот и пей.
Брат снова пытается дотянуться до бутылки, но Лёшка изящным движением отставляет её на другой край стола.
— Пить, Пашик. Пить, а не угоняться.
Взгляд Павла становится сердитым. На «Пашика» он реагирует по-прежнему, несмотря на пьянство, которое давно притупило многие привычные реакции. Ворожцову кажется, что это хороший знак, значит, брата ещё что-то дёргает. Лёшка тоже замечает, усмехается.