Архангельские новеллы стр. 64
тебя в бессменны придседатели.
— Душевно рад, но не могу. Я специально умных искать иду, да все вот на эких безумцев навертываюсь. Адью!
Стоит Офоня, приуныл:
— Не домой ли поворотить?... Везде народ однакой... Нет, вон ешше хто-то скачет... Не умной ли человек что работат?
Близко подошел да и сел, где стал.
Против дома на тыну брюки стоя распялены, и почтенной гражданин в подштанниках в эти брюки сразбегу попасть норовит. Сажен за пять разбежится, выгалит ногами, а все мимо.
Наш парнишко хохотал, хохотал, наконец гражданину за рубаху сграбился:
— Папаша! Умоляю! Разъясните вкратце, почему эти скаковы рекорды?
— Что тебе? Видишь, на ярмарку наряжаюсь! Брючки выутюжил, теперь в них стремлюсь попасть.
— Скакать-то почто?!
— А у вас как? Через голову надевают? Или голы ходят подобно негритянам и алипутам? Нет, мы на таку низость пе способны.
— Я не к тому: ты сядь да надень.
— Коман?
— А вот как.
Часу не прошло, уяснил этот гражданин, как надо одеваться. Расплакался, как дитя. Говорит:
— Все хениальное просто! Какой прогрец и угрикультура! Хорошо, теперь лето, дак можно на улке разбежаться, занимаясь тувалетом, а зимой!... С полатей скачем в брюки-ти. Также и при обувании, со стола, с печи в поставленные валенки сналету стремимся. В пиджаки с лавок ныряем... В преклонном возрасте дак горе.
Офонька заплакал громким голосом и убежал домой. Живет теперь с сестрицей, с дедушкой и с бабушкой.
III. ХОВРЯМуж с женой, с Хо'врей пришли в город. Ховря зазевалась да и потерялась. Муж затрясся, глаза выпучил и заревел:
— Хо'вра!! Хо'вра-а!!!
Народ собрался:
— Ты что пасть открыл? Здесь город! Эдак не ревут!!!
Из-за вашего го'рода да пропадать Ховриной го'ловы?! Хо'вра!! Хо'вра-а!!!
ЩЕДРАЯ ВДОВА
У купеческой вдовы дочка помре' — богатая невеста. По городу пошел слух, что вдовица дочернее приданое раздает неимущим. Является к ней бедная девка.
— Здравствуйте, Матрена Савишна.
— Что скажешь, голубушка?
— Люди-то сказывают, у вас дочерниного именьица много осталось...
— Не знаю, много ли, мало ли, а одного платья шесть сундуков, белья два комода, обутки три ящика, саков да пальтов два гальдеропа...
— Слышала я, что по бедным невестам — сиротам вы кое-что пожелали раздать...
— Не кое-что, а все. Потому — добрее да проще меня на свете нету. Я вам, беднякам, мать, вы мои дети!
— Благодетельница, наделите меня платьем, хоть немудрящим...
— Пла-атьем?! Ишь, како слово выворотила... Да ты понимаешь ли, каковы у нашей Манюшки платья были?... Все по моды да с фасоном!... Да к твоей ли роже барышнино платье?...
— Платье нельзя, дак башмачков нет ли худеньких?...
— Станет наша Манюшка худеньки носить! Покажи-ка ногу... Ну и лапишша! Дам я тебе магазинны ботиночки!... Хороша и в лаптях!
— Может, платок головной старенькой есть?
— Платок?! Что ты, дура, неужто наша дочь платки носила, как проста девка! У ней шляпок семнадцать картонок осталось...
— Ну, простите, что побеспокоила... пойду.
— Стой! Я бедным мать и благодетельница. Платок ты просила — на тебе платочек ситцевенькой. Только его дочка вместо отюжки держала, дак он с краев оборвался и середина выгорела... Заплату нашьешь... Бери, пользуйся.