Авантюрист стр. 300
бесполезным револьвером и проходил…
Мелькали секунды – а казалось, часы проползали…
Сообразив, наконец, в чем дело, Жилинский, не сводя с корчившегося в нелепой позе Бестужева яростного взгляда, торопливо выбивал гильзы шомполом, потом полез в карман, принялся лихорадочно заталкивать патроны в гнезда…
Нога нашла точку опоры – и, понимая, что уже в следующий миг может ее и лишиться, Бестужев отчаянным рывком бросил тело вверх, так, словно одним прыжком предстояло взметнуться из кипящего адского котла к прелестям рая…
Он обрушился на Жилинского, сбил его с ног, и оба вновь покатились по палубе. Отбросив всякую цивилизованность, Бестужев ударил коленом по всем правилам подлой кабацкой драки. Жилинский, наверное, дико орал от непереносимой мужской боли, но штабс-ротмистру казалось, что он оглох. Он нанес еще несколько ударов, не менее жестоко и метко, подхватил револьвер, пошатываясь, поднялся на ноги и встал над корчившимся врагом, цепляясь за поручни, чтобы не упасть. Легкие шумели, как кузнечные меха, во всем теле разлилась противная слабость. Неуклюже затолкав револьвер за пояс, он, покачиваясь, направился к висевшей неподалеку шлюпке, где еще раньше заприметил свернутую кольцом веревку изрядной длины, – аллах ее ведает, как она именовалась на морском жаргоне.
Прихватив ее, вернулся назад и принялся методично связывать слабо шевелившегося Жилинского, стараясь, чтобы многочисленные узлы были достаточно крепкими. Опутывал его тонкой смолёной веревкой, как паук паутиной пеленает пойманную муху. Пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы остановиться, – ведь этого достаточно, вполне…
Закончив, рухнул рядом с бомбистом, похожим скорее на какой-то гротескный сверток, и, бессмысленно уставясь в серое скучное небо, жадно хватал ртом воздух, чувствуя ломоту во всем теле, боль в челюсти и затылке, изжогу под ложечкой, куда однажды пришелся кулак Жилинского. Медленно поднял руку – в локте занозой застряла тягучая боль, – потрогал щеку, висок, волосы. Там было мокро и липко, на ладони остался густой мазок крови.
И сразу же новая боль колюче пронзила кровоточащий висок,
куснула под ребра…
Он не знал, сколько лежал так. Очнулся, услышав хриплый голос Жилинского:
– Сволочь… Что ты сделал, сволочь…
– Упаковал добычу, – сказал Бестужев, улыбаясь окровавленными губами. – Только-то и всего…
– Сволочь…
– Ну, это тема для дискуссий… – откликнулся Бестужев.
Нашарил в кармане портсигар и осторожно сунул в рот тонкую германскую папиросу, придерживая мундштук распухшими губами. Палубу слегка покачивало, пароход целеустремленно вспарывал волны словно огромный равнодушный зверь. Бестужев вспомнил Андрея Болконского – в самом деле, перед огромным куполом неба, серого с синими прорехами, казались крохотными и бессмысленными и пароход, и они оба, две шахматных фигуры с разных краев доски, абсурдным образом связанные воедино красивой и опасной женщиной, которой уже не было в живых, два уличных мальчишки, игравших в казаков-разбойников под величественным небосклоном…
– Дай закурить, сволочь…
– А повежливее? – спросил Бестужев, не поворачивая головы. – Где ж дворянское воспитание?
– Дайте, мы же русские люди…
– Ценное наблюдение, – сказал Бестужев, приподнялся на локте и сунул своему пленнику в рот папироску, поднес огонь, прикрывая его ладонями.
Какое-то время они молчали, потом Жилинский, неловко передвинув папироску губами в угол рта, спросил:
– Она что, и в самом деле рассказала про «Виллу Родэ»?
– Вздор, – усмехнулся Бестужев. – Жандармские штучки… Она вообще не говорила ничего об эротическом неудовольствии вами, сударь мой, так что можете успокоиться, я