Автономный рейд стр. 78
мы тоже проходили.
Поэтому я пытался озираться, сыпал угрозами и проклятиями. А как еще вести себя напуганному психу? Я именно псих. Маленький, плюгавенький, напуганный и очень, очень слабый.
Вдруг из тьмы выскочила холеная рука с малиновыми ногтями и меня за яйца — цоп! И под выверт, от которого я криком зашелся, в ухо визжит незнакомый мужской голос:
— Как тебя зовут, покойник?!
— А-а-атпусти!
— Как зовут?! Щас кастрирую!
— Му-ухин!.. Олег! А-а-атпусти! — корчился и вопил я без всякой системы Станиславского. Вот Гамлета бы так, за гениталии, и спросить: «Быть или — не быть, сучонок?!» — все бы выложил и не маял публику три часа.
— Врешь, сволочь! Кто заказал перевозку?
— «Изумруд»!
— Кто там главный?
— Не знаю!
— Врешь, сволочь! Где взрывник, который ожерелье заряжал?! Кто он? Где прячется?!
Стоило ногтям сжаться еще на миллиметр, и все мои сексуальные проблемы окончились бы разом. Ну и черт с ними, лишь бы эта рвущая боль и одновременно эти тиски отпустили.
— Не знаю! Меня втемную зарядили! А-а-атпусти! — И тиски, даря блаженство, разжимались.
Как мало нужно для счастья. Но как оно коротко! Я и двух раз не успел вдохнуть полной грудью, как баба опять сжала свою лапу и все мое, бывшее в ней.
— У-у-у-у! — взвыл я.
А мужик опять завопил:
— Как ты сбежал от них?! Откуда?!
— У-у-у-у! — Вот сейчас я понимал Пастуха вполне: этих тварюг надо давить еще до того, как они получат малейший шанс появиться на свет!
Клянусь, что буду пристреливать любого, а главное — любую, которая... — У-у-у-у-у!
— Откуда удрал, мразь?
— Из Шереметьева...
И так далее. И тому подобное.
Выложил я им все, о чем знал наверняка, что это беды не прибавит, а потом мой мочевой пузырь, словно гася бушевавшую в паху боль, разрядился сам собой. Баба отдернула обмоченную руку. И, даже не врезав мне по роже, помчалась мыться-вытираться, а я, молча благословляя ее брезгливость, облегченно расслабился, выливая под себя остатки. За кругом света высокий мужской голос резюмировал:
— Пусто. Этот ничего не знает толком — шестерка.
Я возликовал — маленькая, голая, мочащаяся под себя Муха.
Но высокий голос и не подумал заткнуться на этом:
— Выбейте из него, как они держат связь с этим своим Пастухом.
— А на кой он нам? — высунулся на свет сутулый от мышц мужик, которого высокоголосый Катков назвал Барсиком.
— Пригодится. Знание — сила, слыхал? И еще узнай: говорил ли он Пастуху что-нибудь о Полянкине. В общем, все об их шайке-лейке.
От услышанного я бы еще больше сник, но дальше уже просто некуда было.
Потом меня били дубинками и спрашивали, потом опять били, порой не обращая внимания на ответы. Обсуждали услышанное и опять били. Сколько мог, терпел, чтобы хоть что-то понять из вопросов. Но если они планировали, что я буду терпеть долго, — крупно ошиблись. Когда кто-то во тьме очередной раз замахнулся, я, решив, что с меня хватит, тут же впал в отключку. И сколько бы они меня потом ни приводили в сознание, сколько бы ни замахивались, бить им приходилось в основном уже бесчувственное тело. Психотренинг стоил мне недешево, но, приходя периодически в себя, я превозносил его за сомнительную пользу, а Дока за мудрый совет.
Бильщики матерились, но