Баллада: Осенние пляски фей стр. 19
— Все лучше, чем китайские пытки.
Мои глаза сосредоточились на руке, в которой он держал ложку. На одном из узловатых пальцев красовалось широкое металлическое кольцо, испещренное какими-то знаками, тусклое и уродливое, как мой браслет.
Салливан проследил за моим взглядом, посмотрел на мое запястье, затем на свое кольцо.
— Хочешь рассмотреть? — Он положил ложку и начал стаскивать его с пальца.
В ушах у меня запела тошнотворная, неуверенная мелодия, и я увидел, как Салливан падает на пол, встает на четвереньки, и его рвет цветами и кровью.
Я на секунду зажмурился. Когда я открыл глаза, он все еще возился с кольцом.
— Не надо, — я замотал
головой, — я не хочу на него смотреть. Пожалуйста, не снимайте.
Сначала сказал, потом подумал, нормально ли это прозвучало. Пожалуй, больше похоже на слова какого-то психа, но Салливан, кажется, не заметил. Правда, кольцо оставил в покое.
— Ты не дурак, — продолжил он. — Я уверен, что ты понимаешь, почему я тебя позвал. Мы — школа музыкального профиля, а ты фактически закончил ее с отличием еще до того, как поступил. Я смотрел твои данные. Ты не мог не знать, что у нас нет преподавателей твоего уровня.
Если я матери не признался, почему я здесь, то первому попавшемуся преподу я тоже не скажу.
— Может, я все-таки дурак?
Салливан покачал головой:
— Я дураков повидал, ты на них не похож.
Я чуть не расплылся в улыбке. А он ничего, молодец.
— Хорошо, предположим, что я не дурак. — Я отодвинул тарелку с хлопьями и облокотился на стол. — Предположим, я знал, что не найду здесь Оби-Вана от волынки. Также ради удобства предположим, что я вам не скажу, зачем я пошел сюда учиться, — если, конечно, мы исходим из того, что у меня была причина.
— Согласен. — Салливан посмотрел на часы и снова поднял глаза на меня. Его взгляд был внимательным, не преподавательским. — Я спросил Билла, что с тобой делать.
Я не сразу вспомнил, что Билл — преподаватель волынки.
— Он сказал, чтобы я просто оставил тебя в покое. То есть дал бы тебе возможность заниматься в то время, когда у тебя назначен урок, и успокоился. Но, по-моему, это — извращение идеи музыкальной школы. Ты согласен?
— Да, есть в этом что-то неправильное, — ответил я. — Не знаю, правда, стал бы я употреблять слово «извращение»…
— Поэтому я решил, что мы назначим тебе занятия по другому инструменту, — перебил Салливан. — Никаких деревянных духовых и язычковых, ты их слишком быстро освоишь. Возьмем гитару или фортепиано. Чтобы ты не за пять минут научился.
— Имейте в виду, — сказал я, — я немного играю на гитаре.
— Имей в виду, — передразнил меня Салливан, — я тоже. Но на фортепиано я играю лучше. А ты?
— Меня вы будете учить?
— Группы пианистов переполнены обычными студентами. Мне жаль твоего времени, поэтому я выделю окно в промежутках между проверкой ваших кошмарных сочинений, чтобы заниматься с тобой. А ты добавишь фортепиано в список своих музыкальных умений. Если ты не против.
Бескорыстная доброта в людях всегда меня настораживает. А если она направлена на меня, то я настораживаюсь вдвойне.
— У меня такое ощущение, что я — то ли подопытный в эксперименте, то ли инструмент самоистязания.
— Правильно, — ответил Салливан, поднимаясь и забирая почти