Библиотека

Баллада: Осенние пляски фей стр. 52

Размер шрифта
-
+
Тема

я хотел, чтобы день уже закончился и я мог упасть в кровать и отключиться.

— Что, сон у меня на уроке не в счет?

— Ученые утверждают, что в лежачем положении информация воспринимается лучше.

Он покачал головой:

— Узнаем на контрольной. — Салливан указал на стульчик перед роялем. — Прошу на трон.

Я сел. Стульчик скрипнул и предательски зашатался. Рояль был настолько старый, что имя производителя над клавишами почти стерлось. И еще он пах измельченными старушками.

Салливан поставил ноты на пюпитр: Бах, не слишком сложный на первый взгляд, но слишком много нотных линеек для волынки.

Салливан развернул складной стул и сел на него задом наперед, внимательно глядя на меня:

— Значит, раньше ты на рояле не играл…

Воспоминание о том, как пальцы Нуалы ложатся на мои, переплелось с картинами прошедшей ночи. Я сжал пальцы в кулак и потом медленно их расслабил, чтобы не дрожали.

— Баловался один раз после нашего разговора. — Я провел рукой по клавишам и все-таки чуть вздрогнул, вспомнив Нуалу. — В общем и целом, можно считать, что мы незнакомы.

— Значит, тебе не сыграть эту пьесу?

Я снова посмотрел в ноты. Как будто на другом языке написано.

— Нет. Я ее не понимаю.

Голос Салливана изменился, стал жестче:

— А ту музыку, которую ты принес с собой?

— Не понимаю.

Салливан указал подбородком на мои руки, прикрытые длинными рукавами черной футболки с надписью «Ржу-нимагу»:

— Я прав?

Я хотел спросить, откуда он знает. Мог догадаться. Надписи — слова и ноты вперемежку — уходили под рукава. Или я закатывал их у него на уроке? Не помню.

— Я не умею играть на рояле с листа.

Салливан поднялся, сделал знак, чтобы я встал, и сел на мое место:

— Зато я умею. Закатай рукава.

Я послушался, стоя в желто-оранжевом свете сценических огней. Обе руки были покрыты маленькими буковками, неровными черточками нот на кое-как нарисованном нотном стане. Нотная запись шла до самых плеч, становясь все более кривой и неудобочитаемой на правой руке, потому что мне неудобно было писать левой.

Салливан смотрел на мои руки со смесью ярости, ужаса и отчаяния на лице.

— Где начало?

Я не сразу нашел его на сгибе левого локтя.

Он начал играть. Музыка танцевала, перескакивая между мажором и минором. И еще она была гораздо лучше, чем я помнил. Таинственная, прекрасная, тоскующая, темная, легкая, яркая, низкая и высокая. Увертюра. Собрание всего, что мы должны были включить в пьесу.

Салливан доиграл часть, написанную на моей левой руке, остановился и указал на плоский футляр для инструмента, прислоненный к ножке рояля:

— Подай, пожалуйста.

Он извлек

оттуда магнитофон, который брал с собой на холм. Поставив аппарат на рояль, взглянул на него, как будто внутри содержались все секреты мира, и нажал кнопку.

Я спросил тихим металлическим голосом:

— Вы не записывали?

— Не знал, стоит ли тратить пленку.

Долгая пауза, шипение пленки, отдаленное пение птиц. Голос Нуалы:

— Ничего не говори.

Я не сразу сообразил, что следует из этой записи. Она продолжала:

— Кроме тебя, меня сейчас никто не видит, так что, если ты заговоришь, все подумают, что ты в свое время застрял в родовом канале без кислорода.

Салливан остановил запись:

— Джеймс, скажи мне, что ты не заключил сделку.

Он произнес

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.