Библиотека

Барыня уходит в табор стр. 115

Размер шрифта
-
+
Тема

Васильевна только разводила руками. Стешка не вылезала из Настиной комнаты. Стараясь расшевелить больную, она рассказывала той московские новости, напевала романсы, делилась сплетнями. Настя слушала ее молча, не открывая глаз. Если и разжимала губы, то лишь для того, чтобы попросить: «Уйди, ради бога». Стешка спускалась в залу и ревела в кольце цыган:

«Ничего не хочет! Есть не хочет, пить не просит, не поет, не плачет, гитару под самый нос сую – отпихивает… Ну, что мне делать? Ну, что, дэвлалэ, ну, что… Ух, попадись мне только Сбежнев этот! Пес паршивый, я его на лоскутья своими руками порву! Кто ж знал, что она его так любила?!»

Цыгане только переглядывались.

Положение осложнялось еще и тем, что посетители осетровского ресторана сорвали себе голос, требуя к столикам «несравненную Настю». Раз за разом Яков Васильевич объяснял, что звезда хора серьезно больна и петь не может. Но поклонникам Насти этого было мало, и они целыми компаниями являлись в дом на Живодерке, желая лично справиться о здоровье «божественной». Доходы хора, утратившего сразу двух ведущих солисток (Зина Хрустальная не появлялась в Москве с ноября), заметно упали. Кое-как выручали Илья и Варька, давно освоившие весь репертуар хора и густо обросшие почитателями. В ресторан уже специально приезжали «на Смоляковых», ахали, слушая хватающий за сердце тенор некрасивого хмурого парня, восхищались бархатным голосом его сестры, просили все новых и новых романсов. Якова Васильевича беспокоило лишь одно: за полгода пребывания Ильи в хоре он так и не смог добиться от него улыбки на публику.

– Пойми, парень, люди повеселиться пришли, – терпеливо объяснял он, – отдохнуть, себя показать, деньги швырнуть цыганкам. А ты перед ними стоишь, как дух нечистый. Поёшь веселое, а лицо – будто всю родню похоронил. Трудно тебе зубы показать?

– Забываю я, Яков Васильич… – бурчал Илья. Открыто пререкаться с главой хора он не смел, но в душе был твердо уверен: делать из себя скомороха на потеху барам он не будет. Пускай Кузьма им скалится, да Митро, да девки – им привычно. А он, Смоляко, – ни за что, пусть лучше недоплатят. Без этого тошно.

Гости понемногу отогрелись, разговор стал оживленнее, а торжественно внесенный Дормидонтовной самовар был встречен дружным возгласом восторга. Все – и студенты, и цыгане – собрались за большим столом. Чай разливала Марья Васильевна, расписные чашки с позолотой плыли по рукам. Кузьма и Митро, весело переглянувшись, взялись за гитары, Стешка поставила на серебряный поднос самую большую чашку и тронулась с ней к Рыбникову:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый гостя выпить

просит!

Выпьем за Никиту, Никиту дорогого,

Свет еще не создал красивого такого!

Под общий смех Рыбников пригубил чай и картинно положил на Стешкин поднос вместо ассигнации огромную воблу:

– На здоровье дорогим хозяевам! – и внезапно загремел так, что дрогнули оконные стекла и задребезжал фарфор: – Мно-о-о-огая лета!

– Чашки! Чашки мои! – Марья Васильевна шутливо замахнулась на хохочущего Медведь-гору. – Ума ты лишился, Никита Аркадьич? Посуда дорогая, старинная, от твоей голосины полопается еще! Что я дочери в приданое пущу?

Чуть поодаль Немиров донимал настороженного, как еж, Илью:

– Я ведь прошу совсем немного… Как тебя зовут – Илья? Чудесно, а я –

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.