Батареи Магнусхольма стр. 40
быстро соединила обе руки, потом сделала известный жест, означающий «все замечательно». И тогда только ушла.
Вся эта пантомима заняла хорошо если две секунды.
— Видели? — спросил Лабрюйер Каролину.
— Еще бы…
— Что это такое было?
— Понятия не имею. Знаки какие-то…
— Адамсону? Но какого черта?
— Кому?
— Вон тому, в мундире, ухажеру, будь он неладен…
— Да-а, ему бы она назначила свидание иначе.
— Почему вы решили, что речь о свидании?
— Так или предупреждают, или встречу назначают. А ему она могла и словами сказать.
— Кого же она могла тут предупреждать? И о чем?
Лабрюйер опять подумал, что нужно бы поскорее сдать мошенников с рук на руки
Линдеру.
Он встал и оглядел зал. Там ужинала солидная и почтенная публика, если дамы — то со спутниками, мужчинами, у которых на лбу было написано: имею деньги и отличную репутацию.
Вслед за ним то же самое проделала и Каролина.
— Какая красавица… — вдруг прошептала она.
— Где?
— Вон там, у окна.
Лабрюйер нашел взглядом даму и понял — вторую такую не скоро сыщешь. Это был тип русской красоты в максимальном ее проявлении: пышные русые волосы, разделенные на прямой пробор и обрамляющие безупречное лицо великолепными волнами; и не просто лицо, а округлый лик чернобровой и темноглазой молодой боярыни с картины Маковского; впрочем, живописью Лабрюйер мало интересовался и исторического сходства не заметил. Но обратил внимание на стать и на особые очертания высокой груди — такую издавна называли «лебединой». Дама была замужняя, визави с ней сидел мужчина лет сорока, самой достойной внешности.
— Да, красавица, — согласился Лабрюйер и вдруг понял: Каролина отчаянно завидует этой роскошной даме. Иначе — зачем бы глядеть на нее, не донеся вилку до полуоткрытого рта?
Меж тем Адамсон сел за стол и принялся доедать ужин. Несколько минут спустя в залу вошел Красницкий, вернулся к своей тарелке и принялся тихонько совещаться с военным инженером. Наконец оба завершили ужин и ушли.
— Ваш «зауэрбратен» остыл, душка, — сказала Каролина.
— Ничего страшного.
Лабрюйер доел мясо, потому что осилить клецки был уже не в состоянии. Он посмотрел на идеально пустую тарелку Каролины и даже позавидовал ее прекрасному аппетиту. Но если фотографесса столько ест — отчего не толстеет?
— Уже поздно, я провожу вас, — сказал он.
Оказалось, сестрички-швейки, Марта и Анна, другой радости в жизни не имеют, кроме как следить — когда развратная Каролина возвращается домой. Лабрюйер проводил Каролину чуть ли не до двери и слышал, как хлопнула другая дверь — сестрички, подглядывавшие в щель, испугались и спрятались.
— С этим надо что-то делать, — сказал он Каролине. — Как бы они не увидели чего лишнего. Я поговорю со своей квартирной хозяйкой — может, устроим вам переезд.
Он уже настолько привык к своему страшилищу, что допускал возможность проживания под одной крышей.
— Да, съезжать отсюда придется, — согласилась Каролина.
Вид у фотографессы был усталый — или же ее просто тянуло в сон от обжорства.
Простившись с ней рукопожатием, как положено с эмансипэ, Лабрюйер вышел на Александровскую. Накрапывал дождь — даже не совсем дождь, в воздухе висела водяная пыль да сверкали отражениями фонарей тротуары. Лабрюйер мог бы пройти двором на Гертрудинскую и, срезая углы, — к своему жилищу. Но отчего-то встал напротив «Франкфурта-на-Майне». Там начиналась бурная ночь