Белое, черное, алое… стр. 51
честность, наверное; остальные нищие только зубами щелкали от зависти.
Мы поехали по тихим улочкам центра. Тормознув перед очередным светофором, Кораблев заметил бомжа с бородой как веник, грязного и оборванного, и с интересом наблюдал, как бомж сделал стойку на сверкающую Ленькину машинку и прямым курсом направился к ней, на ходу уже вытягивая руку горстью вверх.
Кораблев высунулся в окно и заорал бомжу:
— Дай сто рублей!
Бомж вздрогнул и заковылял обратно к тротуару, испуганно оглядываясь.
— Вот вы подумайте! По городу из-за этих нищих не проехать! В новостройках одна бабуля ушлая, знаете, чем промышляла? Она околачивалась возле перекрестка, высматривала дорогие иномарки, выжидала, когда они притормозят, и бросалась под колеса. Ну, там люди выбегают, бабку поднимают, она охает, плачет. Почти все ее жалели, деньги ей давали, на хлеб с маслом хватало.
— Ну и?..
— Чего «и»? Как-то не рассчитала, задавили ее…
— Вот здесь, Леня, затормози, а то тебе не встать будет ближе к моей парадной.
— Ага, значит, вот где вы живете, — констатировал Леня, поднимаясь за мной по лестнице. — А квартирку свою, значит, бывшему муженьку оставили?
— Господи, все-то ты знаешь.
— Дак сам ваш муженек ходит по главку, треплется. Мне рассказывали, что он и ребенка приводил: нас, мол, мама бросила…
— Что, правда? — у меня сразу заныло сердце.
А ведь Гошка мне про это не говорил. Да он вообще меня бережет и про отца в разговорах со мной даже не упоминает, обходит эту тему.
— Да не расстраивайтесь вы так! Я народу сказал: не судите поверхностно, я лично знаю, что она ребенка в школу возит и забирает оттуда…
Грохот в квартире стоял такой, что с лестничной площадки было слышно.
Открыв дверь, я поняла, в чем дело: больной и доктор носились друг за другом по квартире, топоча, как слоны, и теряя тапочки.
— Что, уже полегче? — спросила я, когда ребенок выбежал на звук открываемой двери.
Он скорчил трагическую мину и без слов показал на замотанное горло, но не выдержал, засмеялся и понесся обратно. Вышел Сашка и взял у меня пальто.
— Ну что, может, его не везти к бабушке? Познакомься, это мой коллега Леня Кораблев.
— Очень приятно, проходите пожалуйста. Александр, — он протянул Лене руку.
— Маш, я бы все-таки завтра его в школу не пускал. Так что смотри. Ну, я побежал, до вечера! С вами я еще увижусь? — обратился он к Кораблеву.
— Не исключено…
Ленечка стоял перед зеркалом и приглаживал поредевшие на макушке волосы.
— Проходи, Леня.
Я машинально отметила, что мой бывший муж фиг бы ушел на работу, когда в доме посторонний мужчина, а если бы все-таки пришлось уйти, наверняка понатыкал бы всюду микрофонов, чтобы потом установить, чем я тут без него занималась. Да чего там микрофоны, он сушилку для посуды каждый раз исследовал — если там две чашки или, не дай Бог, две рюмки: «Кто был?! Кого угощала?!»
Вытащив из сумки кассету с записью следственных действий по Пруткину, я показала Лене, куда идти.
— А это что, вы домой кассету пруткинскую взяли? Вот женщины всегда так: работу тащат домой, а дом — на работу…
— Хватит брюзжать. Я хоть дома посмотрю ее спокойно, у нас в конторе видика нету, не тащиться же в городскую.