Белое, черное, алое… стр. 56
задержусь немножко с коллективом, ладно? — Интонация у него была виноватая. — Ты знаешь, что я тебе хочу сказать?..
Конечно, он уже немного выпил. Нет, лицом в салат Сашка никогда не падает, и вообще чужой человек даже не заметит, сколько бы Сашка ни выпил, но я по голосу в телефонной трубке всегда определю, что он под градусом.
— Ради Бога, — устало сказала я.
— А почему у тебя голос такой? Машунечка, ты недовольна? Если хочешь, я сейчас же приеду!
— Да не надо приезжать, празднуй на здоровье.
— А что у тебя с голосом? Ты недовольна, Машуня, скажи?
— Я просто устала, все-таки ночь не спала.
— Бедненькая моя! Ложись спать. Малыша отправила? — поинтересовался Александр.
— Отправила.
— Ты одна?
— В компании грязного белья, — не удержалась я.
— Стираешь? Ну зачем? Я пришел бы и постирал…
— Ну а что ж ты не постирал вчера? Белье третий день замочено, — сказала я так сварливо, что даже сама испугалась, и поняла, что если буду продолжать в том же духе, то ему не то что стирать — домой вечером приходить не захочется, не сразу, конечно…
— Прости, — его голос звучал действительно виновато. — Я скоро буду, а ты ложись спать, меня не жди. Ты знаешь, что я тебе хочу сказать? — повторил он…
Это наша секретная формула выражения нежных чувств на случай, если рядом кто-то есть.
— И я тебя. Пока.
Я положила трубку и вернулась на свою Голгофу.
Все постирав, развесив, убрав в ванной, распихав по местам Гошкины игрушки, я поняла, что последние два часа двигалась на автопилоте и что если сейчас же не Дойду до кровати, то упаду прямо на пол. По пути в спальню я дернулась было за кассетой, но затуманенный усталостью мозг оказал активное сопротивление. Когда я вытянулась на кровати и вдохнула в себя тишину, не нарушаемую ничем, кроме тиканья часов, я из последних сил подумала, что зря гавкнула на Сашку, который меня-то отпускает на любые сборища, в любом составе.
Раньше, при жизни с Игорем, я о таком и мечтать не смела, даже невинное отмечание Восьмого марта в коллективе приходилось обставлять с тщательностью, достойной лучшего применения, чтобы это не кончилось членовредительством.
Блаженство отдыха в тишине и одиночестве наполнило мой организм… И в этот самый момент примирения с жизнью зазвонил телефон. Мигом прокляв весь земной шар вместе с населением, я дотянулась до аппарата и сняла трубку.
— Машенька? — раздался в ней нежный голос моего сожителя.
— Ну? — простонала я, еле сдерживаясь.
— Ты почему не спишь?
Я поняла, что выпитое исчисляется уже не мензурками (они там из мензурок пьют, а в почковидных медицинских тазиках подают салаты), а бутылками, несмотря на то, что интонации были абсолютно трезвыми, даже опытный нарколог сел бы в лужу.
— Потому что ты звонишь.
— Ой, прости, ради Бога, родная. Спи, пожалуйста, спи, отдыхай…
Он распинался еще минут пять, и я успела заснуть с трубкой в руке.
Проснулась на слове «целую» и раздавшихся вслед за тем коротких гудках.
Попыталась уснуть снова, но не тут-то было! Я ворочалась с боку на бок, залезала с головой под одеяло, открывала форточку, пила валокордин, — ни в одном глазу, хотя смертельная усталость давила на меня стопудовым грузом.
Сашка звонил еще два раза