БеспринцЫпные чтения. От «А» до «Ч» стр. 46
живой один из взвода. Каждый летящий снаряд он ждал тогда как последний. Каждый раз, когда Миша с Таней забегали к ним в гости, он боялся, что они скажут: «Мы уезжаем». Из-за этого страха он даже несколько раз просил их не приходить, ссылаясь на болезнь. Но от осколка уйти можно, от судьбы нельзя. В тот вечер все плакали, кроме Софии Яковлевны. Точнее она плакала внутрь. Никто этого не видел.
Остальные же пытались себе доказать, что безвыходных положений не бывает, что все как-нибудь образуется, врали себе отчаянно. Только по-настоящему смелые люди смотрят правде прямо в зрачки. Смотрят до тех пор, пока либо правда, либо они не отводят глаза в сторону.
Миша, Таня и Ленечка уехали. Дед Коля долго смотрел вслед самолету, как будто надеясь, что тот развернется, а Ленечка смотрел в иллюминатор. Он сразу попросил родителей называть его теперь Леня.
Полетели письма. Власть тогда сделала все, чтобы отрезать людей друг от друга, и даже телефонный звонок за рубеж становился огромной проблемой. Из дома Тель-Авив не наберешь. Специальное место, специальное время – молодым-то сложно, а уж старикам… Значит – письма. Длинные и короткие, теплые и холодные, редкие и частые. Сколько же жизней проживали люди по разные стороны границы в этих листках бумаги, отправленных из одного пожизненного заключения в другое.
Слезы внутрь это самый сильный яд. Через три года София Яковлевна заболела. Солнце перед закатом особенно быстро бежит по небу. Миша как раз в это же время сломал руку, и так неудачно, что письма мог печатать теперь только на машинке.
Каждый раз в письме извинялся, что никак они не могут созвониться, он работал в каком-то пригороде и дома появлялся только на выходных, и то нечасто. Да и София Яковлевна уже не в силах была ходить на телефонную станцию. Так что только строчки и буквы. Она и читать-то уже не всегда могла, больше слушала деда Колю в роли израильского информбюро. Хранила баба Соня письма на тумбочке у кровати, иногда возьмет в руки и спит с ними. Так и умерла с листками в высохшей ладони.
Дед Коля тогда все-таки дошел до телефонной станции и позвонил. Ленечка ему опять ничего не сказал. Не смог.
Его папа не сломал руку, он по глупости утонул в январском море шесть месяцев назад, как раз когда бабушка вдруг заболела. Сказать бабе Соне правду сил ни у кого не было. А узнав, что ей недолго осталось, решили с мамой придумать историю про руку и про работу в пригороде. Деду Коле тоже ничего не сообщили, конечно. Ленечка стал писать за себя и печатать за отца. Через пару недель после смерти Софии Яковлевны от нее пришло последнее письмо.
Почта иногда так безжалостна.
Письмо было Ленечке. Оно застало его в армии. В нем было всего четыре предложения, написанные неровным, выдыхающимся почерком.
«Спасибо тебе, мой любимый Ленечка, за „папины“ письма. Я всегда говорила Мише, чтобы он научился у тебя писать без ошибок. Не бросайте дедушку. Он вас так любит. Бабушка».
Ленечка заплакал. Внутрь. Шла бесконечная арабо-израильская война. А на войне не плачут.
Дед Коля Ленечку дождался. Пятнадцать лет. Они оба отсидели по полной.
Ленечка извинился, что