Без будущего стр. 2
и порождающие длинные устойчивые ожидания. Это касалось всего, что позднее стало восприниматься как факторы риска. Например, госкорпорации. В период их активного создания консолидация активов воспринималась как необходимое условие выхода на глобальные рынки. Сотрудничество с государством для быстро растущих компаний, предлагающих свои продукты на глобальном рынке, воспринималось как хорошая гарантия и для зарубежных партнеров. Кудрин модернизовал финансовую систему страны, Греф — Сбербанк, Кузьминов создавал гигантский агрегат модернизированного образования, когда Сегалович и Волож выводили «Яндекс» на биржу в 2011 году под девизом «второй послеGoogle». Все это происходило под аплодисменты внутри страны и снаружи, всеобщим было понимание того, что представления о модернизации и ее целях полностью совпадают у активных экономических групп и Кремля. Безусловно, была мюнхенская речь, «бронзовый солдат», война с Грузией, ежегодная «газовая война» с Украиной, идеологические поиски в области «суверенной демократии» и «политики памяти», однако несомненно, что с точки зрения формирования «образа будущего» домохозяйства опирались на убежденность в том, что прозрачность и необоримость экономической модернизации открывает наконец путь к массовой 30-летней ипотеке.
2
Где все это? От будущего не осталось ни-че-го. Сравнения режима Путина с консервативными диктатурами остались далеко позади. Сравнения с Франко, Салазаром и Пиночетом уже неуместны. Это были, можно сказать, тихие комфортные антилиберальные автаркии на фоне радикального и по
духу национал-большевистского режима в России. С 2014 года Владимир Путин делает все, чтобы зайти в тяжелый конфликт с окружающим миром, результатом которого может быть только возглас нацболов «Да, смерть!». Героическое самоубийство ради манифестации воображаемой глобальной альтернативы. За семь лет Путину и его окружению удалось зайти так далеко, что «горизонт планирования» у населения не дальше трех-шести месяцев и при этом все охвачены тревогой и единственный всеобщий тезис в отношении будущего: «А теперь возможно все что угодно!» Под этим «что угодно» понимают любой следующий самоубийственный шаг режима. Будущее теперь оказалось вынуто, вычеркнуто из повседневности, поскольку демонстративный «конфликт с реальностью» можно поддерживать только за счет сакрализованных или мистифицированных образов. Война, как сказал в проповеди патриарх Кирилл, имеет «метафизические основания». Кремль и его люди сражаются с «неонацистами», с «антироссией», с «англосаксами», с «Западом», с «гейропой», с «гегемонией США». И эта война происходит не в сфере медиа и системы политпросвещения, как в 1975–1985 годах, например, в СССР. А прямо на территории соседнего государства. Эта война носит фронтальный характер, ведет к разрушению городов, лишению населения света и воды, и гибели сотен тысяч людей, причем Кремль намерен расширять эту бойню, проведя мобилизацию и формируя части для новых наступлений.
Будущее некогда энергичных и «долгосрочно планирующих» групп населения России развалилось на четыре части. Одни стремительно «покидают лодку», со словами: «Как-нибудь доживем остаток дней в Дубае, Израиле или на Кипре». Вторые с унылой обреченностью остаются внутри и «адаптируют» экономику уже не к «геополитическим рискам», как это было принято называть в 2014-м — 2022-м, а к надвигающейся катастрофе. Третьи увлеченно ждут в будущем какого-то глобального кризиса, который разорвет Запад на части, и спасение придет «само», а сейчас давайте громко кричать: «Смерть проклятым англосаксам». Четвертые в будущем видят только надежду на то, что Собянин придет вместо Путина и весь этот мрак кончится, и можно будет вернуться к «салазаровщине», то есть к спокойной