Без единого выстрела[сборник] стр. 148
счастливый ты человек, Проф! Это ж надо — душ посреди Зоны! Полцарства за душ! — подмигнув профессору, Бродяга закрыл дверцу и, блаженно щурясь, подставил макушку под горячую струю.
— Ну–ну, — задумчиво пробурчал Вениамин Никанорович в закрытую дверь и поспешил в рабочий отсек готовить свой чудный кофе.
— Ну, что там книжки те, Никанорыч? — спустя час Бродяга потягивал кофе в рабочем отсеке бункера.
— Ах, да! — профессор отодвинул свою чашку, скрестил руки на столе, глаза его прищурились.
— Весьма, весьма интересные экземпляры, Бродяга! Любопытная находка. А сами–то Вы читали что–то из них?
— Дык когда? Как собрал в тот раз — сразу к тебе. Но сейчас вот время есть, могу полистать.
— Э, нет. Как Вы изволили выразиться «полистать» — не стоит, — Вениамин Никанорович покачал головой. — Книги, знаете ли, нужно ЧИТАТЬ! А полистать можно газетку в, эээ, извините, клозете. Так что Вы уж сделайте милость: располагайтесь и читайте. А там и обсудим. А я пока займусь своими, так сказать, насущными. Как раз еще пара–тройка анализов осталась…
СказкаПопал раз Бродяга к бюрерам. Когда, где и как — не спрашивайте его. Он такими тайнами все одно не поделится.
И вот. Посадили его карлики в клетку, а сами потопали какие–то свои обряды языческие проводить. Смотрит Бродяга — диву дается. Сидят бюреры вокруг красного половичка. Кругленький такой половичок, симпатичный. Сидят — раскачиваются. А над ними водит хоровод всякий хлам: болтики–гаечки, стеклышки–бумажки, гильзы–железячки. Что за мудреный ритуал, ломает голову Бродяга…
Постепенно затянули карлики вой. И все громче, громче. Передернул плечами наш пленник: хоровод хлама от воя того поднялся под самый потолок, закружился так, что слился в широкое такое кольцо — юпитер со своими поясами обзавидуется!
И вдруг — бах! Тишина вакуумная ударила Бродягу в перепонки барабанные. Замер хоровод.
А потом внезапно обрушился весь хлам в центр коврика. Что тут началось! Гайки не пускают к коврику гильзы — сталкиваются, рикошетят друг о друга; стеклышки–бумажки рвут в клочки, а сами рассыпаются от ударов железячек. Грохот поднялся неописуемый! Рухнуло все на пол.
Зажмурился Бродяга, уши ладонями прикрыл. Испугался.
Долго так сидел — прислушивался. Ничего, вроде. Открывает глаза: мать чесна! Кружок карликовский превратился в кашицу кроваво–черную: посекло лилипутов противных хламом с потолка. А коврик круглый — чистенький. Ни один захудалый осколочек на него не упал! Ни один бумажный клочёчек не опустился!
А у клетки стоит бюрер. Противный — сил нет рассматривать. На пленника пялится. И глаза такие грустные–печальные.
Защемило у Бродяги под ложечкой.
— Что за кручина приключилась, образина? — приободряясь от такого поворота событий, спрашивает его Бродяга.
— Напрасно Вы, уважаемый, меня образиной обзываете! — обиделся карлик. — Видели Преодоление? — и башкой двинул в сторону кашицы.
— Так вот как это у вас тут называется? — удивился пленник. — Ну, видел, вроде.
— Плохо, — потупился бюрер. — Никто не должен этого видеть. Только сами Преодоленцы.
Теперь я вынужден Вас отпустить.
— Во как? — Бродяга от изумления глазами многострадальными быстро–быстро заморгал.
— Вы изволили влезть в наш монастырь со своим примитивным непониманием, — вздохнув, продекларировал заученное карлик. — Мы Вас торжественно изгоняем.
С этими словами бюрера прутья сталкеровой темницы развалились. Вот так и выжил смельчак-Бродяга. А что оставалось? Сунул нос не в свой огород — получил
по кончику. А что