(без) Право на ошибку стр. 101
Придется ведь все документы менять.
Шумно выдыхаю. Я только могу предполагать, почему она сменила имя тогда. И это понимание гложет меня, как языки пламени.
А еще я хочу предложить ей сменить и фамилию. На девичью, а лучше — на мою. Потому что то, что она Серенина, а Рада — Дмитриевна бесит меня неимоверно.
Но я знаю, что не предложу этого. Мне нельзя, запрещено. И запрет горит огромными светящимися буквами в темноте бара.
— Настя подходит тебе больше, — киваю, тщательно контролируя свой голос.
— Да. Настя со многим справилась — а вот Аня все время жила в страхе, — она мельком усмехается. И вдруг начинает рассказывать про Раду, про то, как она счастлива с ней. Про то, как она беспокоится, что та в чем-то будет ограничена в жизни по состоянию здоровья.
Я впитываю каждый звук, который направлен — впервые за долгое время — в мою сторону. Наслаждаюсь им как любимой музыкой и не двигаюсь, боясь вспугнуть этот неожиданный приступ откровенности.
А потом она спрашивает про «Волну» и живо интересуется новыми проектами. Отвечаю с трудом, почти скриплю, не потому, что мне не хочется рассказать или нечем гордиться — для меня просто настолько ошеломителен ее интерес, что я теряюсь. Чуть ли не впервые в жизни.
Мы говорим. Потом молчим — вполне уютно. И даже заказываем какие-то закуски. Мне хочется, чтобы это длилось вечно, но я вижу, что Настя устала. Расслабилась под воздействием алкоголя, откинулась, и чуть ли не дремлет.
Я лучше откушу себе язык, чем предложу разойтись.
Наконец, она вздыхает и снова смотрит на часы:
— Пойду уже.
Я подаю ей руку. И не могу заставить себя отпустить, даже когда она встает и начинает двигаться к лифту. В том месте где наши пальцы соприкасаются все горит, и этот жар распространяется дальше и дальше. Мы заходим в лифт, и она поворачивается ко мне. И стоит близко-близко. Будто и не дышит. Не смотрит.
Уставилась куда-то в район моей груди, а я любуюсь ею сверху, пытаюсь насытиться этой нечаянной близостью, мечтаю сказать что-то такое, что позволит мне пройти на следующий уровень этого самого сложного в моей жизни квеста «заслужи прощения».
Она вдруг вскидывается, и я вижу в ее глазах смешинки:
— Слушай, Веринский, а что за статья, по которой ты меня уволил?
Это как удар под дых. Не ее слова — а это чуть насмешливое лицо и откровенно-невинный взгляд. Этот острый подбородок и разметавшиеся по плечам волосы, в которые я так хочу погрузить свои руки.
Я неуверенно улыбаюсь в ответ. Просто
потому, что это совсем не весело.
— Нарушение трудовой дисциплины, — бурчу, наконец.
— Что-то из того, куда включено аморальное поведение на рабочем месте?
— Да, — мне стыдно. Я бы на месте Насти пришиб себя тут же, а она лишь удивляется.
— О…
И так округляет рот, что мне стоит неимоверных усилий не впиться в него губами. Не сломать эту идеальную букву, не вонзить в нее свой язык.
Уже смеется.
Лифт останавливается. И даже двери открылись, но мы не торопимся выходить. Настя может и торопится — но между ней и выходом стою я, и я и не готов пока сделать шаг в сторону.
Еще секунда,