(без) Право на ошибку стр. 80
это и заняло почти неделю круглосуточной работы.
Я сам не знал, зачем давно еще покупал эту огромную во всех смыслах хрень, раз в месяц делающую информационный слепок со всех основных компьютеров компании. И почему никому об этом не рассказывал.
Пригодилась.
Еще пришлось поездить по различным фирмам. Ненавязчиво поговорить за чашкой кофе с некоторыми директорами. Я был довольно заметным игроком на рынке, потому мне не отказывали. И хоть не всегда были готовы полностью выложить всю подноготную, но кое в чем навстречу шли.
Особенно, когда выясняли, что топить их я не собираюсь.
О нет, у меня была другая цель. В которую я вцепился бульдожьей хваткой. И когда осознал до конца, что раскопал, сжал челюсти еще сильнее. Для того, чтобы переломать на хрен собственные зубы и остаться с крошевом во рту, как того и заслуживал.
Я мог только догадываться, зачем Горильский все это делал. И когда он начал. Слишком тупой, чтобы заниматься собственной жизнью, слишком умный, чтобы попасться и слишком завистливый, чтобы принять серебряную медаль.
ГЛАВА 15
Я лежу и боюсь даже моргать.
А то вдруг я моргну а этот сопящий комочек исчезнет?
Я смотрю на реснички, округлившиеся щечки и скривленные в недовольстве губы.
Рада Дмитриевна Серенина — да, Дима согласился дать свое отчество, а фамилия у меня и не менялась — лежала возле меня, на кровати, и спала.
Она много спала. Постоянно даже. Настолько постоянно, что я терроризировала частного педиатра на предмет нормальности происходящего. Ведь у нас диагнозы. У нас патологии. Мы из детского дома и наркоманской утробы.
Я быстро научилась говорить «мы» вместо я.
Инна Павловна останавливала мои истерики жестким голосом. Запрещала думать о плохом, давала направления на анализы и обследования, и наказывала перестать нервничать, а просто кормить и любить ребенка.
С остальным справимся.
Я кормила. Любила — насколько вообще умела.
И не могла насмотреться на эти округлившиеся щечки и крохотные кулачки, которые девочка — моя девочка — постоянно стискивала и корила бы себя, если бы я не состригала прозрачные ноготочки.
Первый раз было страшно до дрожи. Но потом я научилась. Как научусь еще многому. В том числе верить в то, что происходящее реально.
Она меня тоже боялась. Она не привыкла к объятиям, поцелуям, теплу человеческого тела рядом. Болезненно вздрагивала каждый раз, когда я ложилась рядом. Хмурилась, когда я ворковала что-то. Ни разу не улыбнулась — даже бессмысленной улыбкой младенца.
Мне казалось, что когда она все-таки это сделает, я устрою общегородской праздник.
Но пока город был где-то далеко.
Как и наше
с Радой прошлое. Как Веринский, который пусть и существовал на орбите моего сознания — как я когда-то существовала на орбите его, так и не сумев стать ни спутником, ни, тем более, личным солнцем — но почти не докучал мне. Я слишком уставала в совершенно новой для себя роли.
Мои роды происходили слишком долго и болезненно, чтобы так легко расслабиться и поверить в чудо.
У меня было слишком много всяких бумажек на руках, где врачебными почерками были написаны страшные слова. И хотя половина из них лишь ждали подтверждения, я не могла об этом не думать. Знала, что сделаю все, чтобы моя