(без) Право на ошибку стр. 89
— совсем чуть-чуть — жажду убийства.
Сначала мне хотелось придушить Горильского. Самому. И даже сесть потом. Или нанять киллера — никогда такой хренью не занимался, но тут захотелось. Но потом я решил поступить по другому. Скандал? Станет известно? Да и плевать. Мне доставляло физическое наслаждение видеть, как он боится. Он же и правда боялся тюрьмы — он не выживет там или выживет, но определенным путем.
Он даже пытался сбежать, но его быстренько вернули — не зря пасли. И добавили этот побег в копилку противозаконной деятельности.
Он, сука, ответит за все. По закону. А я помогу.
В ее город я приезжал
за другим. Увидеть ее.
Прятался в углу ее двора, как больной извращенец, и жадно следил за ней, как она выходит из подъезда со своей смешной розовой коляской. Гуляет немного возле площадки, где всегда возятся одетые в дутые куртки дети — не разговаривает ни с кем, просто катает коляску, а потом идет в сторону сквера. И там ходит вдоль аллей, слушая что-то в наушниках.
Я бы многое отдал за то, чтобы узнать, что именно.
И отдал бы все за то, чтобы иметь право ходить по этим аллеям рядом с ней.
Раньше я думал, что был влюблен в Настю. Наверное, так и есть. В ту Настю был влюблен. А эту любил. И хотел до дрожи. Именно ее — жесткую, непримиримую, страстную и бесконечно добрую, несмотря на щит и забрало. Хрупкий экзотический цветок, в котором оказалось столько любви, что ее хватило на уже не чужую, крохотную девочку.
Я видел фото этой девочки. Похожа на Настю.
Нашей девочке или мальчику было бы уже четыре с половиной. Он бы многое уже мог. Бегать. Смеяться. Смешно рассуждать. Собирать конструктор. Хрен бы он умел варить сосиски или укладываться спать один в темной комнате. У него бы вообще не было темных комнат — я их ненавидел.
Но того ребенка нет.
А этот есть. И Настя любила Раду — я видел. Не сюсюкалась. Но любила.
Я лишь отголоски этой любви улавливал. Наверное никогда и не узнаю что это такое — любить ребенка.
Но теперь я хотя бы знал, как это — любить женщину.
Это больно. Будто с тебя содрали кожу и теперь даже прикосновение воздуха заставляет дергаться и страдать. Мы чувствуем боль потому, что живы — а ожил я, похоже, только тогда когда встретил одну хрупкую с виду девочку.
А ведь я думал, что иду верным путем. Что мне нужна крутая компания, деньги власть. Белоснежный ковер в кабинете, на который все боятся наступать. Желание угодить в глазах окружающих.
Может и нужны. Но не так сильно, как Настя. Потому что по сравнению с болезненной, сокрушительной жаждой быть с ней, все остальные желания были какими-то картонными. Вкус, цвет, запах в мою жизнь вносило, оказывается, совсем другое.
И теперь, чтобы хоть ненадолго снова оценить этот вкус, я прятался за деревом и смотрел на подъезд многоэтажного дома.
Настя, одетая в теплое пальто и огромную вязаную шапку — она выглядела в ней совсем девчонкой — вышла из подъезда. Вытянула коляску, кое-как спустилась по чуть обледеневшей спуску — надо сказать, чтобы ребята наведались к дворникам