Безнадежность стр. 3
находятся рядом, что оказалось до чрезвычайности удобно. Вообще-то начиналось всё вполне невинно. Когда нам было четырнадцать, мы забирались в её комнату по вечерам, тырили мороженое из холодильника и смотрели фильмы. Когда нам исполнилось пятнадцать, мы стали тайком протаскивать к себе мальчишек, чтобы есть мороженое и смотреть фильмы все вместе. К шестнадцати годам мороженое и фильмы утратили для мальчишек свою привлекательность. Теперь, в семнадцать, мы не торопимся покидать каждая свою спальню до тех пор, пока мальчишки не отвалят по домам. Вот тогда мороженое и фильмы снова выходят на первый план.
Шесть меняет парней, как я меняю сорта мороженого. Сейчас её «вкус месяца» — Джексон. Мой — Роки Роуд. Джексон и Грейсон — лучшие друзья, что и бросило нас с Грейсоном в объятия друг друга. Когда оказывается, что у очередного «вкуса месяца» Шесть есть друг-красавчик, она отдаёт последнего на мою милость. А Грейсон определённо красавчик, хорош до невозможности. У него безупречное накачанное тело, тщательно растрёпанная шевелюра и пронзительные тёмные глаза — словом, полные штаны удовольствия. Большинство известных мне девушек умерли бы от счастья, оказавшись с ним в одной комнате.
Но я — нет, вот в чём беда.
Задёргиваю шторы, поворачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с Грейсоном, уже изготовившимся к началу представления. Он обхватывает ладонями мои щёки и ослепляет меня широкой улыбкой, от которой со всех юных дам сами собой слетают трусики. Предположительно у всех.
— Привет, красотка!
Не дав мне шанса ответить, он прилипает губами к моим губам во влажном приветствии. Сбрасывает с себя ботинки, не останавливая поцелуя, и одновременно тащит меня с сторону кровати. И как он умудряется делать это всё сразу? Впечатляет. И слегка раздражает. Он медленно опускает меня на кровать.
— Дверь заперла?
— Сходи проверь, — отвечаю я.
Он чмокает меня в губы и удаляется проверить, заперта ли дверь. Я живу у Карен тринадцать лет, ни разу не была наказана, вот и сейчас не хочется давать ей к этому повод. И хотя через несколько недель мне исполнится восемнадцать, не думаю, что мама изменит своим родительским правилам, до тех пор пока я остаюсь под её крышей.
Нельзя сказать, что у неё такие уж суровые родительские правила. Просто немного, как бы это выразить, противоречивые. Мама очень строгая. У нас никогда не было интернета, мобильного телефона и даже телевизора, поскольку Карен видит в современных технологиях корень всех зол этого мира. Но в остальном она крайне снисходительна. Она позволяет мне встречаться с Шесть, когда мне захочется, при одном условии — что ей известно, где
мы. Мама даже ни разу не устроила мне «комендантский час». Впрочем, я и сама не заходила слишком далеко, так что, возможно, комендантский час и предполагается, просто я не в курсе.
Её не колышет, если у меня вырывается крепкое словцо, пусть это и случается довольно редко. Она даже разрешает мне время от времени выпить за ужином вина. Разговаривает со мной скорее как с подружкой, чем как с дочерью (хотя она и удочерила меня тринадцать лет назад), и в итоге как-то так сложилось, что я (почти) всегда честно рассказываю ей обо всех событиях моей жизни.
Карен не признаёт полумер: или экстремально строга, или экстремально