Безвыходных положений не бывает стр. 139
кроватью образовалась груда, при виде которой пришел бы в волнение видавший виды старьевщик. Из двух десятков носков и было выложено слово «Чиж», причем для этого исполнители выбрали именно тот момент, когда к чрезвычайно щепетильному в вопросах отношения к женщине Юре пришла в гости особа, на визит которой он возлагал большие надежды. С того дня Чиж стирал свои носки с таким усердием, что мы доверяли ему и наши — разумеется, не ставя его об этом в известность до окончания операции.
Когда отменили продовольственные карточки, мы стали жить коммуной. Раз в неделю один из нас увиливал от посещения лекций и оставался дежурной кухаркой. Он рыскал по магазинам, закупал самое дешевое мясо, пшенку, гречку и варил гигантскую кастрюлю кулеша, от которого, возможно, отказался бы принц Уэльский, но который мы съедали с такой основательностью, что мытье кастрюли и тарелок становилось фикцией. Подгоревший, недоваренный, недосоленный, переперченный волшебный, изумительный кулеш мы ели три раза в сутки и вскоре стали такими гладкими и отполированными, что от сытой жизни начали требовать от стряпух качества. Мы превратились в изобретательных поваров и научились, как французы, из ничего делать деликатесы. Я теперь часто вспоминаю об этом, стоя в своей квартире у кухонной плиты, которую жена без ложных колебаний и сомнений доверила мне раз и навсегда.
Обобществив стипендии, домашние посылки и конспекты лекций, мы оставили в личном распоряжении каждого члена коммуны побочные заработки (доходы от киносъемок в массовках, от выгрузки арбузов, конкурентной борьбы с вокзальными носильщиками), свободное от дежурств время и право влюбляться по своему усмотрению, каковым мы пользовались с энергией, достойной, по мнению наших экзаменаторов, другого, лучшего применения. Случилось так, что влюблялись мы по очереди, и поэтому каждый ошалевший от счастья влюбленный получал возможность, идя на свидание, напяливать на себя все лучшее, что имелось у членов коммуны. В сборах участвовали все. Помню, как мы в пух и прах разодели Володю Шелехова.
Павлик Литовцев пожертвовал единственной рубашкой, Чиж снял с себя галстук, Брусничкин — часы, а я — галифе и сапоги. Хотя они были на два размера меньше, Володька мужественно натянул их на ноги и отправился на свидание невероятно элегантным великосветским франтом, так что сам Растиньяк задохнулся бы от зависти, увидев его. Вернулся Володька зеленый, спотыкаясь, как разбитая лошадь, всеми четырьмя копытами и осыпая проклятьями мою гордость — хромовые сапоги. Роковую роль сыграла прогулка, на которой настояло любимое существо и во время которой Володька орал про себя благим матом на каждом шагу. Наконец, собрав последние силы, он прыгнул на подножку проходившего мимо трамвая и укатил домой снимать сапоги, оставив любимое существо исполненной вечного отныне презрения к вероломным и легкомысленным мужчинам.
Следующим влюбился Володя Брусничкин, и мы всей коммуной ходили болеть за баскетбольную команду, в которой играла пышная красавица с раскосыми и темными, как спелые вишни, глазами. Затем как снег на голову свалилась на коммуну любовь Лени Есаульного: Леня пошел в баню! Тщетно мы совестили его, напоминая про эскимосов: раз в неделю Леня хлестал себя веником. Добил он нас тем, что купил первую в своей жизни зубную щетку, которой отныне работал по утрам, как добросовестный слесарь рашпилем.
О влюбленном Чиже распространяться не буду,