Библейские страсти стр. 25
улетал и боялся смотреть в глаза участникам других делегаций.
Ну-с, так ты хочешь сказать, что это не ты Трубил?
— Ну я. А что?
— Господи, дай мне силы выдержать нахальство этого маломерка! Как — что?! Ты разве не знаешь, что это за Труба?
— Нет. А что?
— О-о-о… Нет, это невыносимо! Да, как ни странно, но, наверное, и вправду не знаешь. Иначе уже прятался бы внизу, где-нибудь на седьмом уровне, среди какодемонов. Они бы тебе агнцами показались бы по сравнению со мной!!! Впрочем, ты теперь туда и так попадёшь. Поворачивайся спиной и расправляй крылья, живо! Сейчас я их…
— Так нечестно!!! Я никакой клятвы не нарушал!
— Как не нарушал? А где же ты взял Трубу Конца Света?! Она у меня в комнате под замком была!
— Так она в закрытом сундуке была, а мне только в запертых шкафах лазить запрещалось. И я давно знал, что она там лежит, так что не шарил по комнатам! И на небесах её не использовал! Всё по-честному!
— Умориэль… Деточка… Ну вот скажи: что мне теперь — составлять опись всех возможных шалостей и по очереди запрещать тебе каждую?! Или ты всё-таки сам когда-нибудь повзрослеешь и поумнеешь?
— А зачем? У вас, взрослых — сплошная скукотища! Сферы божественного возлияния, теократическая интригация… Кому такое интересно… А в Гималаи и сам скоро летать буду, когда захочу.
— Ах, так?! Ну что ж, тогда и я займусь казуистикой. Да, впрямую клятвы ты не нарушил. Но повёл себя ОЧЕНЬ плохо! И хотя недостойный поступок ты совершил не на небесах, но сам являешься частью небес; значит, осквернив себя, ты осквернил небеса! А? Каково? Это, брат, называется логика! И нечего тебе ответить! Подставляй крылья!
— Да ничего я не осквернял! Там какой-то дядька к другим драться пришёл, а я захотел хорошее дело сделать и решил его напугать, чтоб не дрался. А чего, у него такая же труба была, так что всё по правилам! А вы — сразу ругаться…
Ой, дядя Гавриил, а вы слона привезли?
* * *…Придя в себя, оглушённый Иисус Навин ещё долго сидел на красном песке, почёсывая всклокоченную бороду и задумчиво глядя на помятую серебряную трубу, зажатую в кулаке. Возле него испускали последний пыльный вздох развалины городской стены Иерихона…
А может быть, всё было наоборот?
— Слушай, я тебя добром прошу: не начинай заново. Опять ничем хорошим это не закончится.
— Не прекращу, пока не перестанешь питаться убоиной! Где твоё чувство сострадания к бедным животным?
— А где твоё чувство сострадания ко мне? Столько лет пилишь меня из-за этой ерунды… Ну пойми, не наедаюсь я твоей травой, уже сколько раз пробовал — целую копну, наверное, сжевал!
— Поэтому надо совать в рот всякую протухшую гадость? Посмотри лучше, какая зелень сочная! Хрустишь — и зубы радуются!
— Ага. Скоро они у тебя уже вслух будут радоваться. Как у лошади.
— Уж лучше радоваться, как живая лошадь, чем запихивать в себя куски мёртвой лошади! Нет, всё равно не верю, что ты такой испорченный. Должно же в тебе быть хоть что-то хорошее? Ну представь: идёт по дорожке маленькая, беленькая, чистенькая овечка…
— Представляю: маленькая… беленькая… чистенькая… ягнятинка… Объедение.
— Какой же ты негодяй! За что ты её