Библейские страсти стр. 34
полном костюме лучше, правда?
Молчание.
— Правда?
Молчание.
Молчание. Через некоторое время:
— А где тортик?
Адам подхватился и вытаращился на жену:
— Какой тортик? Его знаешь ещё когда придумают?
— И что, я столько времени буду ждать — пока его придумают?
Адам вздохнул.
— Грушу будешь?
— Не хочу. Хочу яблоко.
Адам содрогнулся:
— Яблоко нельзя!
— А я хочу!
— Нельзя, говорю!
— Ты мужик или кто? Твоя жена хочет яблоко!
— Ну так пойди и возьми. А я спать хочу.
— Ага, а меня поймают!
— Так ты хочешь, чтобы поймали меня?
— А ты… ты… ты меня не любишь! Ты меня даже не поздравил с женским праздником!
— С каким женским праздником?! Его объявят только через тысячи лет!
— А для тебя это повод меня не поздравить?! Ты жестокий человек! Ты предпочёл бы, чтобы меня поймали на краже яблока вместо тебя!
— Да тебя если и поймают, то точно рады не будут: сами виноваты окажутся. Или свалишь всё на какую-нибудь тварь бессловесную. Которая сейчас дрыхнет где-нибудь без задних ног, счастливица…
Ева надула губы и насупила брови. Внезапно она вскочила, пнула лежащего Адама в ягодицу, подбежала к яблоне, сорвала один из нижних плодов и ожесточённо вгрызлась в него.
Адам повернул голову, виновато поджал губы и не глядя запустил руку в дыру между камнями, куда ещё с вечера спрятал корзинку со спелыми фруктами. Небольшая зелёная змейка еле успела вышмыгнуть из щели и поспешно заскользила в сторону кустов.
Стадо
Иисус присматривался к стаду свиней так долго, что жаждущая чудес толпа начала понемногу волноваться. В конце концов вожак стада не выдержал и занервничал:
— Отойди!
Он бесцеремонно пихнул мордой Иисуса, и тот спокойно шагнул в сторону. Кабан покосился на него, отгрыз ветку у кустика, росшего на краю обрыва, затем развернулся, подскочил к Иисусу и опять больно ткнулся в ногу.
— Уйди, говорят! Всё равно не боюсь! Я тебе не Ликион, меня так легко не возьмёшь.
— Так вот до чего
ты дошёл, Перимед, спутник Одиссея… — медленно проговорил Иисус. — Почему ты… вы все ещё живы? Ведь столько лет прошло.
Челюсти вожака застыли. Огромное животное подняло голову и в упор уставилось в лицо Иисусу.
— Ты зачем Ликиона заколдовал, пастуха нашего? — с вызовом хрюкнул кабан. — Он и так убогий был, что ни спросишь — одно лишь имя своё выкрикивает, забыть боится: имя — последнее, что у него осталось. Мы его в канаве подобрали, кормили, заботились…
— Я не колдовал, я лечил его, — пожал плечами Иисус. — И излечил. У него душа была расщеплённой, теперь — цельная.
Кабан с сомнением тронул рылом распростёртое тело. Ликион чуть пошевелился и застонал, но глаз не открыл.
— Я задал тебе вопрос, — терпеливо напомнил Иисус.
Кабан откусил у кустика ещё одну ветку и ожесточённо зачавкал. Из пасти в пыль падали крупные капли слюны. Дожевав, он глотнул и нехотя заговорил:
— Кирка оказалась более умелой волшебницей, чем думала сама. А может, и наоборот — слишком неумелой, этого теперь не выяснить. Да, наверное, мы вели себя в её дворце как свиньи. Но наказание за проступок получилось слишком тяжким.
— Одиссей рассказывал, что спас тогда вас, бросившись на Кирку с мечом, — заметил Иисус.
— Одиссея незачем было превращать, он и так всегда был порядочной свиньёй, — зло хрюкнул