Биография стр. 306
лаюн — просто ужас.
На крыльце появилась тетя Граня.
— Здравствуй, — сказала она и прикоснулась сухими и холодными, будто неживыми, губами к моему лбу. — Доехал как?
— Хорошо доехал!
— Все такой же! — тетя Граня окинула меня придирчиво. — Бабушка верно сказывала: не в коня корм.
Я поморщился.
— Не серчай. — Тетя Граня скупо улыбнулась. — Были бы кости, а мясо нарастет. — И, обернувшись к сестре, добавила: — Собирай на стол!
Я вспомнил обеды, которые готовила она. Тетя Граня помолчала.
— У нас теперь не то, что было раньше. Провизию в госпиталь сдаем…
Сестры постарели. Аннушка расплылась, лицо ее покрылось морщинами, кожа стала дряблой. Тетя Граня сгорбилась еще больше,
по-прежнему была в черном.
— Пока на стол собираю — в горницу ступайте, — сказала Аннушка. — Отдохните с дороги.
В горнице пахло мышами. В лампадах плавали вялые огоньки. Я покосился на коричневые лики и вышел в сад.
— Чего? — спросила Аннушка.
— Так.
Тетя Граня прицелилась в меня черным глазом, понимающе усмехнулась.
— Про Никиту слышал?
— Что с ним?
— Без вести пропал.
Аннушка застыла с луковицей в руке.
— Восьмой месяц ни слуху ни духу, — сказала тетя Граня.
— Авось, — пробормотал я. — На фронте всякое бывает.
— Дай-то бог! — Тетя Граня шумно вздохнула.
Аннушка тоже вздохнула.
Тетя Граня перевела взгляд на мою руку в лубке.
— Болит?
— Иногда.
— До свадьбы заживет.
Обедали мы на свежем воздухе, как в былые дни. Ветка с тяжелыми, наливающимися желтизной плодами свисала над моей головой.
— Урожай, — сказала тетя Граня. — Уже договорилась в потребсоюзе насчет лошади, чтоб отвезть их в госпиталь.
— Бабушка часто пишет? — поинтересовалась Аннушка.
— Редко, — ответил я.
— Нам тоже редко. — Тетя Граня покосилась на меня. — Тебе, поди, винца охота?.. Чего-чего, а этого не держим. Нам, староверам, господь не позволяет зелье употреблять.
— Может, к соседям сбегать? — встрепенулась Аннушка.
— Сказано: не держим! — отрубила тетя Граня и, обращаясь ко мне, миролюбиво добавила: — Вина твой дедушка Александр Макарович столько выхлебал, что и тебе, и твоим детям можно век не пить.
Шелестела листва, и раздраженно жужжали мухи — так они жужжат, когда наступает осень, видимо, чувствуют; летать им недолго.
Меня отпустили всего на сутки, считая дорогу. Я не успел наговориться с тетей Граней и Аннушкой, лишь обошел сад, повалялся на пожухлой траве, от которой исходил едва уловимый запах меда, вспомнил дрозденка, ласточку с оранжевым зобом, бабушку, покупающую кур. Уехал я ночью, прыгнув на притормозивший товарняк.
После госпиталя мне дали отпуск на пять дней. Еще в госпитале я узнал — мать писала мне часто, — что бабушка стала совсем плоха: целый день дремлет в кресле, закутавшись в плед, мало ест и почти не разговаривает. Умерла она во время моего отпуска. Умирала долго. Хотела умереть и не могла. Внутри, под грудью, у нее что-то болело, по ночам ее мучил сухой, надрывный кашель. Бабушка никогда не была набожной, вспоминала бога только для порядка, а тут вроде бы поверила по-настоящему. Осеняя себя старообрядческим двуперстным крестным знамением, бормотала в полубреду:
— Грешна! Перед внуком, перед отцом его. Все, что останется после смерти, — внуку.
Умерла она утром. Сказала:
— Полегчало мне, — и…
Я заплакал. До этого я не плакал даже на фронте, когда на моих глазах погибали друзья — те, с кем я хлебал из одного котелка и мерз в окопах,