Биография стр. 31
в том, что происходило после демобилизации, были виноваты конкретные люди, а не общество, не Родина.
Все это я сказал Лене. Через несколько минут она пробормотала, приподняв ресницы:
— Подумать только, мой папка был штрафником. Мама, Лешка и я всегда считали, что ты в обычных частях воевал.
— Правильно, в обычных. Точнее, в пехоте. В штрафбате всего две недели находился: четыре дня на формировке, три — в пути, неделю нас обучали, а в бою я минут тридцать был.
— Все равно ужасно! Сколько тебе лет тогда было?
— Почти семнадцать.
— Почти семнадцать или семнадцать?
— Подсчитай сама. Атака была 12 июня 1943 года. В справке о ранении именно это число указано.
— Она сохранилась?
— Конечно.
Дочь всхлипнула:
— Папка, папка… Ведь ты тогда мальчишкой был.
— Во время войны, Лена, в семнадцать призывали. Я всего на четыре месяца опередил своих сверстников.
Она обняла меня, прижалась щекой к моей щеке. От нее едва ощутимо пахло духами и еще чем-то очень приятным — должно быть, молодостью.
— Не жалеешь, что открылся мне?
— Нет.
— Чувствую, что в твоей жизни было что-то еще, тоже, должно быть, страшное, ты должен рассказать про это.
У нее слипались глаза, она сладко позевывала, прикрывая ладошкой рот.
— Я все-все расскажу тебе. Но только в другой раз. А теперь — спать.
— Хорошо, — сказала Лена. — Но прежде ответь мне, только честно ответь: в современных кинофильмах и книгах о войне — все, как было?
— Конечно же нет. Самый правдивый, по-моему, фильм о войне — «Проверка на дорогах», а самые честные повести — «Убит под Москвой» Константина Воробьева, «Крик», «Атака с ходу» Василия Быкова.
— Не видела и не читала.
— Обязательно посмотри и прочти!
— Твои собратья по перу согласятся с тобой, если ты скажешь им то, что сказал мне?
— Не все.
Лена задумалась.
— Совсем недавно ты другим писателем восхищался, считал, что он — эталон.
— Это упрек?
— Нет. Просто я хочу понять, почему тот человек перестал быть для тебя тем, кем был.
— Это тема для романа, но можно ответить коротко.
— Романа долго ждать. Поэтому ответь коротко.
— Видишь ли… — Я помолчал. — Перечитав недавно книги этого человека, я вдруг убедился: он очень осторожный, писал с оглядкой, точно взвешивал долю дозволенного, видно, боялся расстаться с теми благами, которые получил.
— В твоих книгах тоже недомолвки есть.
— Верно. Но я знаю свой шесток, свои возможности, не стремлюсь к незаслуженным лаврам.
— За это я и люблю тебя!
— Спасибо.
— А вдруг он, — Лена выделила слово «он», — начнет вредить тебе?
Я рассмеялся.
— Все, что я хотел написать, уже написано. Теперь людям нужна только правда. А я не умею писать одну
лишь правду. Всю жизнь моя душа была в каких-то оковах, хотела, но так и не смогла сбросить их. Для меня сейчас самое главное — сбросить эти проклятые оковы…
Пожелав мне спокойной ночи, дочь ушла к себе, переоделась, приняла душ. Через десять минут, осторожно приоткрыв дверь ее комнаты, я услышал ровное, спокойное дыхание, растроганно подумал: «Спи, моя кровинка».
После отъезда жены я не ночевал в спальне — там было одиноко, грустно. Постелил себе на диване, но не лег — перед глазами поплыло то, что я пообещал рассказать Лене.
7Меня ранило в грудь. Госпиталь, в котором я очутился, находился в Вольске, неподалеку от пароходной