Бюро проверки стр. 448
докладываю по секрету: в сентябре Сумалея уходят на пенсию. Ректор в курсе, Сумалею скоро сообщат. То да сё, торжественные речи, электросамовар под Палех, что там ещё ветеранам труда полагается. Историю с кружком придержим, дадим ему союзного пенсионера, с голоду на пенсии не сдохнет. Цветы, всё такое. Потом немного потаскаем, нервы попортим, но отпустим. Так что вали на него — хоть какая-то польза с паршивой овцы. Ты же многого не знаешь, Ноговицын, а я рассказать не могу. Просто — поверь. Не тот он человек, чтоб ради него отчисляться. Не тот, — повторила она, напирая.
Я ответил ей твёрдо:
— Евгения Максимовна, я всё обдумал. Я это делаю не ради Сумалея, я ради себя.
— Боишься, что потом охомутаем? Я с вас смеюсь. Просто подпишешь бумажку, я сама заполню карточку, лично отвезу на площадь и сама же отправлю в балласт. Есть такая картотека, для таких, как ты. Как бы сделали первый шаг, но пропали. Куратора тебе назначим поприличней, я сама поговорю с Базарбаевым, слышал такого?
— Откуда-то слышал, — я с унынием вспомнил трамвайный билет Сумалея.
— Он понятливый мужик, не злой, постоянно с диссидентами работает. Из балласта тебя не достанут, пойми ты. А прикрыться будет можно. Даже на защиту выведем.
— Бумажку о чём?
— Нет, ну мать моя женщина. Непонятливый какой. Думаешь, Пал Федосеич зря волком посмотрел? Он же у нас чистоплюй. Революцией мобилизованный и призванный, кровное, хуёванное, завоёванное. В общем, большевик-затейник. Нас на дух не переносит, а насчёт тебя решил, что всё. Ноговицын скурвился, пошёл стучать.
— Тогда тем более, Евгения Максимовна, — ответил я и ощутил немыслимое облегчение; то решение, которое я должен был принять, идя на эту встречу, пришло ко мне само. — Я вам не сумею объяснить. Просто, если хотите помочь, не мешайте.
И спокойно, внятно, словно долго к этому готовился, изложил Евгении Максимовне свой план, словно бы соткавшийся из воздуха. Я признаю, что подделал документ, но не стану переваливать вину на Сумалея. Каюсь, посыпаю голову пеплом. И сегодня же подам на отчисление. После выходных пойду в военкомат.
— И?
— А вы, если сможете, затянете открытие дела. Эксперты в отпусках, как было сказано Денис Пет- ровичем. Не знаю, как там это делается правильно. Я ускоренно пройду учебку и попрошусь в Афганистан. В эту трудную минуту прошу позволить мне… интернациональный долг… Если повезёт, то парашют откроется.
— А если нет?
— Тогда придётся посидеть, что делать, — я поразился сам себе. — Пройду необходимую закалку.
— Ну, как хотите, как хотите, — покачала головой Евгения Максимовна. — Несчастная Муська. Связалась.
— А что, если счастливая?
Она докурила «Кент» до фильтра, жёлтым ногтем вдавила окурок в цветочный горшок:
— Всяко бывает. Но нет, значит, нет. От Насоновой отмажем, могла бы не сдавать, за язык особо не тянули. Так, спросили просто, для порядку. А она сдала.
— Может, не смогла ослушаться?
Евгения Максимовна скривилась.
— Кого?
— Например, духовника.
— Что за церковные штучки. Мы говорим попроще, почестнее. Кинула — не кинула. Сдала — не сдала. Слегка притормозить попробую, но ничего не обещаю. Тут не только я, — добавила она извиняющимся тоном, — тут ещё и Дениска, он парень говнистый. — В общем, хрен с тобой, золотая рыбка. Сегодня вечером напишешь заявление, завтра издадим приказ, в понедельник