Бюро проверки стр. 466
она досчиталась, тряхнула головой, вернулась к разговору.
— История поганая. Я тут припомнила, что были сводки по провинции. В прошлом, кажется, году и позапрошлом. В Риге, если я правильно помню, в Воронеже, в Свердловске и где-то в Сибири. То ли в Томске, то ли в Новосибе. Поступают анонимные сигналы на студентов, а те никого не выдают… Вы секту, что ли, основали?
— Нет.
— А что тогда творится? Ты мне можешь объяснить? Мне лично? Не для Комитета?
— Я не знаю.
— Почему-то верю тебе, хотя не должна бы. Но если не знаешь, тогда рассуждай. У вас есть общие знакомые? С этой, как её, Насоновой?
— Конечно.
— Кто?
— А это важно?
— Не, ну ёлы-палы, что такое. Как я тебя отмажу, если ты не хочешь говорить?
— А вы отмажете?
— От Насоновой и книжек — как два пальца об асфальт. А от призывов к тайным обществам… посмотрим. Нет, ну всё-таки. Откуда у неё? — Она опять задумалась. — А кста-ати. Кста-а-ати. Ну-ка, посмотри на анонимку. Может, тут какая-то зацепка? Тебе машинка ни о чём не говорит? Довольно странная машинка, прямо скажем. Редкая. Перепаянный шрифт, из трофейных.
И подвинула ко мне листы тем же плоским упорным движением — распластывая их ладонью по столу. Перевернула верхний, предъявила. Блошиная машинопись, прыгучий шрифт…
— Кто бы это был? Какие версии?
Я сумел непринуждённо улыбнуться:
— Нет, Евгения Максимовна, не представляю, кто бы это мог быть.
— Ноговицын, ты же не умеешь врать… Вижу по глазам, что узнал. Хорошо. Ответь мне про другое. Ты парень умный и почти нормальный, ты такого выдумать не мог. Это тебя попросили. Кто?
— Не могу сказать. Честное слово, не могу.
— На допросах всё расскажешь. Лучше мне. Сейчас. А я подумаю, что делать.
— Я же сказал — не могу.
— Блять. Блять. Блять. Что я отвечу Егорычу? Он же спросит — почему не помогла. А как тебе, идиоту, поможешь? Ты же, блин, идейный. Идейный, да? Ты, что ли, этот, адвентист? Свидетель Иеговы?
— Нет, я не адвентист. Я православный.
— Ну, бляха-муха, времена. Я так грешным делом думала, что православный — значит дрессированный, домашний. А тут… Ох, Ноговицын. Хрен с ним, с этим потом разберёмся. Слушай меня, Шарапов, сюда. И запоминай. — Она стала диктовать мне чуть не по слогам, словно я писал за ней диктант. — Ты сейчас при всех признаешь, что у Сумалея был кружок. Не религиозный, согласились. Но домашний. Мы запротоколируем. Перечислишь Дуганкова, Насонову и кого там наши повязали, на Кутузовском. Им ничего не сделают, поверь мне. Вы занимались чем-нибудь полуподпольным, неопасным. Например, Сумалей обучал вас политической риторике. Поэтому ты сохранял черновики. Это была учебная работа. Херня, конечно, полная… но хоть что-то. Ты отдал Насоновой, чтобы она…
— Спасибо вам большое… но не надо.
— Почему это не надо?
— Во-первых, Сумалей с Насоновой не связан, он вряд ли помнит о её существовании, какой там может быть кружок. А главное, я не хочу стучать на Сумалея. Не хочу — и не буду.
— Нет, ты всё-таки мудак. Ты что, надеешься его прикрыть? Не выйдет, поздно. Во-первых, он тебя склонил к фальсификации.
— К чему, пардон, склонил?
— К фальсификации. Ты же подделал цитату? Подделал.
Евгения Максимовна смотрела на меня как стервозная кошка,