Бюро проверки стр. 484
областного педа, сто сорок первый раз к вопросу о вопросе. «Прощай, философия, прощай, молодость, прощай, Германия», как было сказано в «Охранной грамоте» у Пастернака.
Через час я завязал тесёмочки на папке, сложил в ажурный металлический стакан разбросанные ручки и кохиноровские карандаши — жёлто-золотые, мягкие, с острыми игольчатыми грифелями, провёл ребром ладони по поверхности стола — она покрылась слоем рыхлой пыли.
Громко заскрипела старая кровать; Муся потянулась, простыня сползла.
— Муся, поднимайся, завтракать пойдём!
Она приоткрыла один глаз, скорчила недовольную рожицу и, ещё раз потянувшись, пропела:
— Не вставай, не утро, не доброе, воскресенье бывает так редко!
— Будем считать, что сегодня суббота.
— А она ещё реже!
— Тогда прикрой срамные части тела.
— Что это в них срамного? Ноговицын! Ты чего? Сиськи, что ли, никогда не видел? — она откинула простыню.
— Муся, что ты со мной делаешь, — сказал я и безвольно пересел на кровать.
— Нет-нет-нет, — решительно ответила она. — Я по утрам не люблю, и зубы ещё не почистила, во рту ночные кошки, и вообще, мне надо пописать! Ой, Ноговицын, мы с тобой испачкали простыню. Куда у вас бросают грязное бельё?
Не стесняясь своей наготы, Муся отправилась в ванную. Прокричала через всю квартиру:
— А какое полотенце?
— Свежее возьми, в шкафу. — Я ответил тихо, чтобы не тревожить маму, которая забаррикадировалась в спальне.
— Не слышу!
— В шкафу! — пришлось усилить голос.
— Лучше ты принеси.
Вернувшись к комнату, она велела отвернуться (зачем, если только что была голой?) и оделась. Застелила постель, попросила принести сырую тряпку и протёрла стулья и стол.
— Какая ты хозяйственная.
— Ничего я не хозяйственная. Не дождёшься! Ненавижу эти швабры-мабры.
— А зачем же тогда…
— А затем, что надо жить по-человечески. Мамочка тебя избаловала, а со мной всё будет по-другому. Ты, Ноговицын, морально готовься. Будешь ходить в магазин за продуктами, я своими золотыми ручками картошку отбирать не стану. И в готовке будешь помогать. И в стирке. Зато я обожаю гладить мужские рубашки, мне нравится запах, он такой горячий, чистый… Всегда будешь как с картинки.
«В Кабуле. Или Когалыме. А в Москве — если оттуда вернусь», — подумал я, а вслух сказал:
— Но это же несправедливо?
— Несправедливо — что?
— То, что я буду и работать. И бегать в магаз. А ты бездельничать и мной помыкать.
— И насчёт работы — тоже всё изменится. Окончится Олимпиада, и устроюсь.
— К папичке?
— К Евгении Максимовне. Шучу. Я же не ты, у меня профессия нормальная, бухгалтера́ везде нужны. А это что тут у тебя?
Я не успел её остановить — и она отворила алтарь. Вежливо сместила занавесочку, долго изучала и, ничего не говоря, закрыла дверцу.
Тогда я подошёл и, тоже молча, положил в карман янтарную запонку. Пока ещё не понимая, для чего.
3Потом мы семейно позавтракали. Я приготовил омлет, нежный, воздушный, как делает мама. В правильном омлете белого и жёлтого должно быть поровну! Заварил густого чаю (две ложки на чайник плюс ложка на чашку — я выучил Мусины правила), она отрезала тоненькую дольку от целлюлитного абхазского лимона.
— Может, выдавить хочешь?
— Нет, — ответила она серьёзно, даже строго, — я теперь его выдавливать не стану. Пока у нас не будет лишних денег, надо экономить. Я уже учусь.
Она заставила меня