Бюро проверки стр. 77
от бодрых репортажей. Поэтому мы договорились: радио бурчит всегда, но еле слышно.
После олимпийских новостей зазвучал лакированный голос:
Птица счастья завтрашнего дня!Пролетела, крыльями звеня!Выбери меня, выбери меня,Птица счастья завтрашнего дня!Песня была новой, незатёртой; в ней звучал неподдельный восторг; я почувствовал себя нехорошо. Этот выплеск бодрячкового идиотизма, этот гимн восхищённой бессмыслицы должен был понравиться моим тогдашним современникам — вот и мама с удовольствием прислушалась, замерла с приготовленной картой. А я ренегат и отступник; я не верю прогрессу; я ненавижу этот беззаботный бред.
Сколько в звёздном небе серебра.Завтра будет лучше, чем вчера.Лучше, чем вчера, лучше, чем вчера,Завтра будет лучше, чем вчера.— Если хочешь, можешь выключать, — внезапно предложила мама.
— Мама! Дай я тебя поцелую.
Телефон зашёлся в падучей. Маме очень хотелось ответить, но она уступила это право мне.
— Котик?
— Муся, погоди секунду.
Мама выпрямила спину, замерла. Я перебрался к себе. Боже, какая же тут душегубка; пот заливает глаза.
— Да, Муся, слушаю.
— Что значит — «Муся, слушаю»? Я же чувствую, что-то не так. Что вчера с тобой произошло? Отвечай мне, пожалуйста, честно.
— Ничего не случилось, я просто…
— Котя, ты кого обманывать решил? Меня? Ведь сначала было хорошо?
— Сначала было.
— И?
— Борька у тебя отличный.
— Да, отличный. И?
— Папа смешной.
— И? Давай уже, рожай.
— Мама молчаливая.
— Да, я характером в папу. Да, красотой в маму. Ты долго будешь увиливать? А? Ты когда целовался, у тебя в одну секунду губы стали деревянные. Я уснуть не могла, ночью тебе позвонила, но Наталья Андреевна сказала, что ты спишь.
— Ночью?! Это даже интересно.
— Неужели не сказала?
— Не сказала.
— Не любит она меня. Ты, кстати, ей журнал отдал?
— Нет ещё. Сейчас договорим, и передам.
— Как мы будем с ней, не понимаю…
— Я тоже многого не понимаю.
— С этого места поподробнее, пожалуйста.
— Слушай, Муся, ну кончай. Ну правда, это не из-за тебя. И не из-за твоих родителей. То есть из-за них, но не совсем.
— То есть?
— То есть после разговора с Виктором Егоровичем я задумался.
— Та-а-ак. И о чём же мы думали?
— О том, что он во многом он прав.
— И какая она, эта правда? Что я вся такая из себя, мне то подавай и это? Котя, ты чего, совсем того? Я же сказала вчера — мне много не нужно.
— Муся, тебе нужно много. Просто ты сама не замечаешь.
— Да что ты знаешь о людях, Ноговицын? Ты книжный червячок, грызёшь в обложке дырочку и смотришь…
— Спасибо, Муся.
— Ты меня не так понял.
— А по-моему, так. Извини, я должен телефон освободить.
— Ну конечно, ты же в телефонной будке, там очередь, тебе в окно стучат.
— Всё, Муся, прости, не могу.
Я рассердился. Не столько на Мусю (ничего особенно обидного она мне не сказала), сколько на себя самого. Это было классовое чувство — острое, как в презираемых со школы книгах, от романа Чернышевского «Что делать» до повести Горького «Мать». Мне не должна была понравиться торговая квартира Мусиного папочки; понравилась. Я должен был испытывать презрение к холёному начальству; не испытывал. Но главное было в другом. Я не имел ни малейшего права стыдиться нашей с мамой нищеты. И, однако, стыдился. И это было настоящее предательство