Библиотека

Бюро проверки стр. 77

Размер шрифта
-
+
Тема

от бодрых репортажей. Поэтому мы договорились: радио бурчит всегда, но еле слышно.

После олимпийских новостей зазвучал лакированный голос:

Птица счастья завтрашнего дня!Пролетела, крыльями звеня!Выбери меня, выбери меня,Птица счастья завтрашнего дня!

Песня была новой, незатёртой; в ней звучал неподдельный восторг; я почувствовал себя нехорошо. Этот выплеск бодрячкового идиотизма, этот гимн восхищённой бессмыслицы должен был понравиться моим тогдашним современникам — вот и мама с удовольствием прислушалась, замерла с приготовленной картой. А я ренегат и отступник; я не верю прогрессу; я ненавижу этот беззаботный бред.

Сколько в звёздном небе серебра.Завтра будет лучше, чем вчера.Лучше, чем вчера, лучше, чем вчера,Завтра будет лучше, чем вчера.

— Если хочешь, можешь выключать, — внезапно предложила мама.

— Мама! Дай я тебя поцелую.

Телефон зашёлся в падучей. Маме очень хотелось ответить, но она уступила это право мне.

— Котик?

— Муся, погоди секунду.

Мама выпрямила спину, замерла. Я перебрался к себе. Боже, какая же тут душегубка; пот заливает глаза.

— Да, Муся, слушаю.

— Что значит — «Муся, слушаю»? Я же чувствую, что-то не так. Что вчера с тобой произошло? Отвечай мне, пожалуйста, честно.

— Ничего не случилось, я просто…

— Котя, ты кого обманывать решил? Меня? Ведь сначала было хорошо?

— Сначала было.

— И?

— Борька у тебя отличный.

— Да, отличный. И?

— Папа смешной.

— И? Давай уже, рожай.

— Мама молчаливая.

— Да, я характером в папу. Да, красотой в маму. Ты долго будешь увиливать? А? Ты когда целовался, у тебя в одну секунду губы стали деревянные. Я уснуть не могла, ночью тебе позвонила, но Наталья Андреевна сказала, что ты спишь.

— Ночью?! Это даже интересно.

— Неужели не сказала?

— Не сказала.

— Не любит она меня. Ты, кстати, ей журнал отдал?

— Нет ещё. Сейчас договорим, и передам.

— Как мы будем с ней, не понимаю…

— Я тоже многого не понимаю.

— С этого места поподробнее, пожалуйста.

— Слушай, Муся, ну кончай. Ну правда, это не из-за тебя. И не из-за твоих родителей. То есть из-за них, но не совсем.

— То есть?

— То есть после разговора с Виктором Егоровичем я задумался.

— Та-а-ак. И о чём же мы думали?

— О том, что он во многом он прав.

— И какая она, эта правда? Что я вся такая из себя, мне то подавай и это? Котя, ты чего, совсем того? Я же сказала вчера — мне много не нужно.

— Муся, тебе нужно много. Просто ты сама не замечаешь.

— Да что ты знаешь о людях, Ноговицын? Ты книжный червячок, грызёшь в обложке дырочку и смотришь…

— Спасибо, Муся.

— Ты меня не так понял.

— А по-моему, так. Извини, я должен телефон освободить.

— Ну конечно, ты же в телефонной будке, там очередь, тебе в окно стучат.

— Всё, Муся, прости, не могу.

Я рассердился. Не столько на Мусю (ничего особенно обидного она мне не сказала), сколько на себя самого. Это было классовое чувство — острое, как в презираемых со школы книгах, от романа Чернышевского «Что делать» до повести Горького «Мать». Мне не должна была понравиться торговая квартира Мусиного папочки; понравилась. Я должен был испытывать презрение к холёному начальству; не испытывал. Но главное было в другом. Я не имел ни малейшего права стыдиться нашей с мамой нищеты. И, однако, стыдился. И это было настоящее предательство

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.