Бог располагает! стр. 53
под власть красоты, грации и ума этой странной женщины, которая, конечно, не была Христианой, но походила на нее, словно старшая сестра.
Остальные сотрапезники лорда Драммонда, приблизившись к певице, нарушили их уединение. А затем, когда стало смеркаться, гости один за другим стали расходиться.
Юлиус и сам уж собирался откланяться, вырваться из сетей странного очарования, удерживавшего его подле Олимпии, когда вошел слуга и доложил, что секретарь посольства явился к графу фон Эбербаху по срочному делу.
Лорд Драммонд распорядился, чтобы секретаря пригласили войти.
И он вошел. Это был Лотарио.
Оказалось, курьер из Берлина привез депешу, которую было велено тотчас передать графу фон Эбербаху.
Юлиус распечатал ее и стал читать.
— Что-то серьезное? — поинтересовался Самуил.
— Да нет, ничего, — отвечал Юлиус, пряча депешу в карман, — серьезность относительная. Для политики — гора, для истории — песчинка.
Лорд Драммонд пригласил Лотарио разделить их общество. В гостиной к этому времени оставались только Олимпия, Юлиус, Самуил, лорд Драммонд и Гамба.
С той минуты, когда появился Лотарио, глаза Олимпии устремились на него с каким-то мечтательным любопытством. Подойдя к Юлиусу, чтобы вручить депешу, он, естественно, оказался довольно близко от нее. И когда дипломат, отступив в сторону, погрузился в чтение, Лотарио остался рядом с певицей.
— Так вы, сударь, служите секретарем у господина прусского посла? — спросила она.
— Да, сударыня.
— Вы ему не родня?
— Племянник по линии его жены, сударыня.
— Ах, вот что…
Олимпия не прибавила больше ни слова, но продолжала разглядывать этого очаровательного, элегантного юношу.
Юлиус, хоть и был занят депешей, заметил впечатление, которое, по-видимому, произвело на Олимпию появление Лотарио. Смутная ревность, в которой он сам себе не отдавал отчета, вдруг охватила его, и он насилу мог скрыть досаду при виде того интереса, что, похоже, вызвал у певицы его племянник. Он поспешил вернуться к ним и вдруг, повинуясь странному желанию отвратить сердце Олимпии от Лотарио, деланно шутливым тоном спросил Самуила:
— Кстати, мой дорогой, что это за девушка дивной красоты, которую Лотарио встретил у тебя и о которой не перестает рассказывать чудесные небылицы?
— Девушка? — пробормотал Самуил, в свою очередь бледнея.
— Ну да, мадемуазель Фредерика, если не ошибаюсь, — продолжал Юлиус.
— А, стало быть, господин Лотарио влюблен? — с веселой улыбкой сказала Олимпия. — Да сопутствует ему удача!
«Положительно, — сказал себе Юлиус, — Гамба прав: она никого не любит, не хочет и не может никого любить и этого бедняжку Лотарио не более прочих».
Но, подняв голову, он не мог не заметить, какой подозрительный и угрожающий взгляд устремил Самуил на Лотарио.
От Олимпии этот взгляд также не укрылся, и ей вздумалось развлечь приунывших гостей или — как знать? — может, развеять собственные томительные мысли. Она вдруг подошла к фортепьяно и коснулась пальцем звучных клавиш.
Но тотчас она отдернула руку и повернулась к лорду Драммонду, который бросился к ней чуть ли не бегом.
— Простите, — тихо сказала она. — Я забыла наш уговор. Я хотела спеть.
— О, сударыня, спойте же! — вскричал Юлиус.
Она все смотрела на лорда Драммонда и наконец произнесла:
— Нет. Я сегодня не в голосе.
И она поднялась.
Лорд Драммонд, казалось, был во власти какой-то тайной душевной борьбы.
Наконец, сделав над собой огромное усилие, он сказал:
— Моя дорогая Олимпия, мне не настолько часто