Больше чем смерть: Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе стр. 27
вашу карманную артиллерию. Больше и носу не казали.
— А что с вишнями у дороги?
— Это все прошлая зима. Холодина жуткий. Данте и тот своих грешников так не морозил. Вот и пришлось пустить деревья на дрова — а что оставалось? Миссис Эннивэйл жила тут со мною — у нее совсем нечем было топить. Из чистого альтруизма и сострадания — ты ничего такого не подумай, Тед. В моем возрасте бутылка заменяет и секс, и многое другое. К тому же памятью твоей матери я дорожу.
— Да, тебе ее очень недостает.
— Ну… Мы не замечаем многих вещей, пока они не станут частью далекого прошлого, и совершаем многое, осмысливая свои действия позже. Твоя мать, что ни говори, умела причинить мне боль. Ты многого не знаешь!
Когда Буш не ответил, отец продолжил свой монолог — так, будто вторая часть его естественным образом вытекала из первой:
— А однажды, когда вся эта заварушка была в самом разгаре, городом хлынули войска. От половины квартала остались только угли да головешки. Миссис Эннивэйл спряталась здесь, у меня. Двое солдат поймали молодую девушку тут же, на нашей улице. Никогда ее раньше не видел — тут столько народу сменилось за последний год, да и нам с ними друг до друга дела мало. Так вот, один из этих пустых касок сгреб девушку в охапку и уложил прямо вот здесь, у стены нашего дома, в нашем саду! Был чудесный летний день, и вишни тогда еще были целы. Но это чудовище, это животное! Она, конечно, сопротивлялась, бедняжка… Мы с миссис Эннивэйл все это наблюдали из окна.
Его глаза тускло мерцали — как будто кто-то раздул в их глубине угольки. Буш попытался представить, что могло произойти между ними, пока они наблюдали.
Итак, здесь, как и повсюду, — злоба и насилие, которые неотвязно преследуют его. Как связать это изнасилование с воспоминаниями отца о матери? Может, он вообразил все, пытаясь
выплеснуть в этой истории свои вожделения, страхи и ненависть ко всему женскому? Бушу вовсе не хотелось вплетать в свой мозг новый клубок; но теперь почему-то с некоторым облегчением он узнал, что не его одного мать обделила любовью. Теперь он уже отбивался от назойливых звуков и голосов и жаждал поскорее окунуться в безмолвие далекого прошлого.
Он встал, чтобы наконец уйти; но отец тут же очнулся от дремоты.
— Люди — скоты, — сказал он. — Просто грязные животные.
Когда-то существовал негласный запрет на все споры с отцом. Но для Буша он растворялся, как и многое, во времени, когда он бродил по гулким берегам доисторических морей. Не вспомнил он о нем и теперь.
— Никогда не слышал о животных-насильниках, отец. Это уж привилегия человека! Воспроизводство оставалось самым обычным делом наряду со сном и едой — пока это было делом животных. А человек обратил его в орудие любви — и ненависти.
Отец осушил стакан, грохнул им по столу и произнес со льдинкой в голосе:
— А ты ведь этого боишься, да? Секса, я имею в виду.
— Вовсе нет, и незачем переносить свои страхи на других. Но так вполне могло случиться — вспомни, как ты всякий раз трунил надо мною, будто над ребенком, стоило мне привести девушку в дом!