Болшевцы стр. 932
позвал к себе Погребинский:
— На тебя теперь посмотреть приятно. Не скучаешь?
— Живу — душа радуется.
— Но душа-то уж не воровская? — спросил Погребинский и, обращаясь ко всем, кто был рядом, сказал: — Я не верил, что Михайлов останется жить в коммуне.
— Мы все не верили.
— На его брата я больше надеялся, — и Погребинский, смеясь, добавил: — Ну, знаешь, Николай, ты здорово одурачил нас.
Михайлову хотелось рассказать о своей работе, о своих планах, но Погребинскому надо было уезжать.
— Все знаю! Работай, не скупись! — сказал он и, распрощавшись, сел в машину.
Домой Михайлов шел довольный клубом, кружковцами, собой. Никогда и никуда из коммуны он не уйдет. И только дома Маруся чуть-чуть омрачила его ясное настроение.
— Неужели ты в таком виде и на концерте с иностранцами был? — спросила она.
— В каком «таком»?
— В тапочках на босу ногу и…
— А ведь в самом деле, неудобно, — сознался Николай, оглядывая свой костюм.
IIIВ лесу вырос город. Как будто попрежнему темнеет суровый хвойный лес. Но над вечно зелеными угрюмыми елями высится труба котельной. На месте былых пустырей и болот — здания производственных комбинатов: деревообделочного, механического, трикотажного, обувного. Сверкает зеркальными. окнами поликлиника. Ее кабинеты, операционные залы изобилуют светом и воздухом. Просмоленная пеньковая дорожка ведет к водолечебнице. Там легкая камышевая мебель; вырезные листья пальм склоняются над хрупкими диванчиками.
А изумительное здание учебного комбината! Библиотека, химическая лаборатория с водой и газом у каждого рабочего места, богатый приборами физический кабинет, чертежные залы, механическая мастерская, просторная киноаудитория. Не всякая даже из московских школ могла бы соперничать с болшевской. Огромный спортивный ее зал, в котором можно заниматься почти всеми видами спорта — от бега до турника, от трапеции до тенниса, — высоко под потолком украшен фресками: эллинские фигуры спортсменов, готовых к труду и борьбе. Фрески художников-коммунаров, бывших правонарушителей — Шепелюка, Гольца, Секулера, Копейкина. Вот мимо окна управления коммуны прошла полуторатонка. В ней отходы, утильсырье. Машина из гаража коммуны. Кто так уверенно ведет ее? Коммунар Лежев. А когда-то он — коммунский водовоз — чмокал губами, махал кнутом, погонял жалкую замученную клячонку.
Мягким басом гудит сирена конькового. Скоро вспыхнут электрические огни, в красных уголках зашелестят газеты, заговорит радио.
По одной из аллей-улиц коммуны идет старуха. Она одета в простенькое ситцевое платье и повязана черной косыночкой. Старуху удивляет этот город с растущими на улицах столетними елями, с асфальтовыми тротуарами, желтыми дорожками в скверах. Здесь пахнет не гарью и пылью, а смолистым лесом, душистыми лугами.
«Хороший город Болшев, — думает она. — Раньше здесь, видно, одни господа жили».
Ей встретилась девочка.
— Дочка, где здесь коммуна помещается?
— Здесь все коммуна, — беззаботно ответила та и, прыгая через веревочку, побежала дальше.
Тогда старушка остановила взрослого прохожего.
— Ты в коммуне, бабушка, — ответил тот ей.
«Господи, какой народ бестолковый», подумала она. Ей нужна коммуна, в которой содержатся жулики. А здесь кругом — светлые, богатые дома.
— А тебе, бабушка, кого нужно-то?
— Михайлова Николая.
— У нас два Михайлова и оба Николая. Тебе какого — клубника или трикотажника?
— Каторжника, каторжника, — обрадовалась старушка: она была чуть глуховата.
— Каторжников у нас нет, старая. Я тебя спрашиваю: клубника или трикотажника?
— У моего-то брат Константин есть, тоже карманник, — пояснила старушка.
— Ну, значит,