Большой пожар стр. 3
получают травмы, ожоги и гибнут – в мирное время!
И день за днем, месяц за месяцем я проникался все большим уважением к этим прекрасным людям, скромным, нисколько не претендующим на внимание, не ожидающим почестей и признания, преданным своей профессии, бесстрашным перед грозным ликом огня.
О них эта книга.
И если вы, увидев, мчащиеся по улицам пожарные машины, остановитесь, посмотрите им вослед и скажете хотя бы про себя: «Удачи вам, ребята» – я буду считать, что написал «Большой Пожар» не зря.
АВТОР
…Знаешь, почему нас не очень жалуют, почему о нас редко вспоминают поэты и не пишут книг прозаики? Я много думал об этом и пришел к выводу: потому что наша работа не приносит людям радости, она в лучшем случае уменьшает горе. Она не эстетична, наша работа, мы ничего не созидаем, не ставим рекордов, хотя рискуем жизнью, бывает, по нескольку раз на день. Даже самая блистательная наша победа – это трагедия; с нами в сознании людей ассоциируются ужасы и боль, гибель и потери, обезображенные лица и груды развалин.
Не принято писать об этом, пусть люди живут спокойно. Не принято, понимаешь? И поэтому, сынок, если ты честолюбив и жаждешь славы, если ты обижен тем, что журналисты обходят тебя стороной, и если тебе мало того, что в тебя верят товарищи, идут за тобой в огонь и в дым, – меняй профессию. Ты еще молод, это еще не поздно сделать.
НЕСТЕРОВ – МЛАДШИЙ
С того вечера прошло больше месяца, а мы, затянутые в водоворот воспоминаний, никак не можем из него выбраться. Воспоминания – зеркало прошлого, и, нужно сказать, зеркало весьма своеобразное: каждый видит в нем не только то, что было на самом деле, но и то, что ему хотелось бы увидеть. Поэтому иногда за неизменным и крепчайшим чаем мы схватываемся, спорим и кричим друг на друга, пока Дед не выгоняет «ораторов» на кухню, чтобы не мешали Бублику спать.
– В хореографию первым прорвался Чепурин! – настаивает Дима Рагозин.
– Суходольский в это время еще лестничную клетку тушил.
– Память у тебя дырявая, – горячится Слава Нилин. – Вася, подтверди, ты же был наверху!
Вася, Василий Нестеров-младший, это я. И я не видел, кто первым прорвался в хореографию, Чепурин или Суходольский. Более того, рассказывали, что двери выломал Паша Говорухин. Я закрываю глаза и представляю себе широченную спину человека, который со стволом в руках подбегает к двери, вышибает ее плечом, и явственно слышу громовой голос: «Прошу без паники!» Это любимое словечко Говорухина… А может, это было на другом
этаже?
– Паша? – Рагозин морщит лоб. – Ты точно помнишь?
Я признаюсь, что поклясться не могу, а кажется – Ольгу это не устраивает. Она записывает в свою тетрадку: «Хореографическая студия Чепурин, Суходольский или Говорухин?» И тут же подбрасывает нам очередную шараду:
– А кто придумал – поставить на козырек трехколенную лестницу? Ну, в первые минуты?
– Кто, кто… – ворчит Нилин. – Ангелы небесные…
– Гулин, – уверенно говорю я. – Когда мы прибыли, с трехколенки уже работали. Работали, Дима?
– Ведьма ты рыжая, – вздыхает Рагозин. – Втявула нас в историю.
Поразительно, до чего все в нашем мире завязано! Человеческие дела и судьбы переплетены, как паутина: один случайный поворот головы