Брачный аферист стр. 21
— Михаил Степанович… Фамилию тоже назвал, но я позабыла.
— И позже вы виделись?
— Да, несколько раз. Гуляли и в кино… Ему скучно было, я сразу догадалась, что он в командировке: по разговору и вообще.
— Так. Обвиняемый Ладжун, вы знаете сидящую напротив вас гражданку? Где и когда вы познакомились?
— Как она говорит.
— Подтверждаете показания. Хорошо. Гражданка Горностаева, расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы последний раз дали Ладжуну деньги и откуда их взяли.
— Я их на пальто берегла. Мне трудно мой размер подобрать, поэтому я в магазин заходила через день и деньги всегда при себе… Я не помню точно числа, но перед маем он пришел и попросил и еще сказал: «Ты не беспокойся, завтра-послезавтра получу перевод и верну». Я сбегала в конторку и вынесла ему.
— Значит, где вы их взяли?
— У себя в сумке, в конторке,
— То есть в помещении кассы?
— Да, там, где я нахожусь непосредственно.
— А передали ему?..
— На улице, мы на улице разговаривали.
— А обвиняемый входил в конторку?
— Нет. У меня так: когда заходишь на лестницу, мне уже видно, кто. Мое окошко открыто все время, потому что комнатка маленькая и душно. Он мне махнул: дескать, выйди на минутку, ну, я и вышла.
— А прежде внутри бывал?
— Нет, мы после работы встречались.
— Гражданин Ладжун, вы подтверждаете или отрицаете эти показания?
— Да.
— Что значит «да»?
— Подтверждаю.
— На допросе вы говорили, что Горностаева давала вам деньги государственные и допускала в помещение кассы. Когда вы приносили долг, она пересчитывала купюры и при вас клала в сейф… простите, Горностаева, я не вас спрашиваю, приходится делать вам замечание. Ответить должен обвиняемый.
— Я вспомнил, что действительно она собирала на пальто, а в кассу я не входил.
— Значит, отказываетесь от предыдущих показаний?
— Отказываюсь. Я ошибся.
— Хорошо. Подпишитесь здесь и здесь. Вы тоже.
– Можно я его спрошу?
— На очной ставке вопросы задает следователь. Можете спросить через меня.
— Да нет, я хотела сказать от себя… так просто, по жизни…
— Ну, пожалуйста.
И тут произошла крошечная сценка, которая чем-то — трудно выразить чем — потрясла нас. (Большое впечатление она производила и на зрителей.)
— Послушай, Миша… — детский голос Горностаевой прерывался, — тебя по-другому зовут, но неважно… Слушай, как ты мог докатиться до такого? Молодой, здоровый мужчина, способный, наверно… и чем занялся! Ну почему?!.. Она подождала ответа и добавила, как о чем-то прекрасном и бесконечно ценном: — Трудился бы, имел бы семью, как все…
— Я не такой, как все, очевидно, — Ладжун завибрировал от ее волнения, отчетливее «заокал».
— Знаешь, я болела сильно, меня муж бросил, но все равно работала… А ты сам себя загнал в тюрьму! Понять же нужно: у тебя не будет ничего, уже все. Жизнь твоя пройдет… так. Столько сидеть! Нет, ну как ты мог?!
Ладжун откачнулся назад, будто ударенный, и впервые посмотрел ей в лицо — потерянно посмотрел, слепо.
— Это длинная история… — пробормотал он; осекся от невозможности хоть что-то свое объяснить простодушной, так нежданно и непритворно горюющей о нем женщине и лишь рукой махнул: — Ах, Танечка!..
Весь его глубоко загнанный страх перед будущим, и нестерпимая жалость к себе, и сознание безвозвратно загубленной жизни — все слилось в этом коротком стоне.