Бремя равных стр. 82
толстым шероховатым прутьям грубой ковки, по неровным прочным заклепкам, по силуэту дельфина, умело вырубленного зубилом из целого куска листового золота… Похоже было, что все это сделано человеком, но когда, зачем и для кого?
Нина попробовала повернуть дверцу на петлях, но дверца не поддавалась.
Золотой дельфин, наискось пересекая решетку, застыл навеки в бесконечном прыжке.
* * *Академик Карагодский никак не мог уснуть.
Вернувшись к себе в каюту после переполненного впечатлениями дня, он разделся, накинул на плечи пушистый халат и долго стоял перед зеркальной стеной, разглядывая себя.
Из стеклянной глубины на него смотрел высокий плотный старик, еще довольно крепкий, хотя и
основательно расплывшийся. Чрезмерная полнота, однако не безобразила его: даже двойной подбородок и объемистый живот только подчеркивали весомость и значительность всей фигуры. Но в этой знакомой благополучной фигуре появился какой-то диссонанс…
С некоторым замешательством всматривался Карагодский в свои собственные глаза и не узнавал их. У них изменился даже цвет, они отливали синевой. Помолодевшие, они разглядывали академика с откровенной неприязнью.
Нет, это уж слишком. Если собственное отражение начинает тебя так разглядывать, значит, дело плохо.
Интересно, как он будет вести себя, вернувшись домой? Снова заседания, президиумы, обременительная дружба с некоторыми персонами. Или…
Карагодский поплотней запахнул халат и настежь открыл оба иллюминатора. Острый запах соли и шалфея щекотал ноздри. Луна плыла над морем, покачиваясь в темном небе, как детский шарик.
В тени острова Карагодскому почудилось движение. Что-то сильно плеснуло и стихло. “Наверное, Уисс”.
Карагодский придвинул кресло к видеофону НОО-центра и набрал шифр. На экране загорелась надпись: “Просим подождать”. Прошло минут пять — машинам пришлось покопаться в своей всеобъемлющей памяти. Наконец, загорелись сигналы готовности, и Карагодский, пощелкивая переключателями, принялся просматривать материалы: крикливые газетные заметки, запальчивые журнальные статьи, схемы и описания опытов.
Всякие сомнения отпали: о таинственном биоизлучении писали еще в середине XX века. Исследовалось оно предельно наглядно и просто. Бралась схема грозоотметчика Попова — прапрадедушки современных радиоаппаратов. Только вместо стеклянной трубки со стальными опилками ставился “живой детектор” — цветок филодендрона. “Живые детекторы” чувствовали мысленные угрозы человека — “излучателя” за триста миль, причем все известные способы экранирования от электромагнитных полей не мешали растениям фиксировать сигнал. Но открытие прошло по разряду “газетных уток” и было, как часто бывает, крепко забыто.
И только Пан… Откуда у него это чутье, эта необычайная потребность копаться в пройденном и по-новому оценивать его, сопоставляя явления, на первый взгляд, совершенно несопоставимые? Карагодский снова включил экран и набрал новый шифр: “Крито-микенская культура, кикладская ветвь — полностью”. Он рассеянно просмотрел по-немецки педантичные и подробные отчеты первооткрывателей “эгейского чуда” — археологов Шлимана и Дерпфельда, улыбнулся выспренным описаниям англичанина Эванса, без сожаления пропустил историю величия и падения многочисленных царств Крита, Микен, Тиринфа и Трои — хронологию войн и грабежей, строительства и разрушения, захватов и поражений, восстановленную более поздними экспедициями.
Он замедлил торопливый ритм просмотра, когда на экране появились развалины Большого дворца в Кноссе. Объемный макет восстановил изумительный архитектурный ансамбль таким, каким был он добрых четыре тысячи лет назад. Огромные залы с деревянными, ярко раскрашенными колоннами, заметно сужающимися книзу; гулкие покои, тускло освещенные через световые дворики; бесчисленные кладовые с рядами яйцевидных глиняных пифосов; замшелые бока двухметровых водопроводных труб;