Булатный перстень стр. 265
Отнюдь не та война, которую весело обсуждают в светских салонах, по примеру государыни называя шведского Густава «Фуфлыгой». Другая – та, которую знают на Васильевском острове.
И там, у Свеаборга, у Гангута, у Роченсальма, он не единожды скажет: «я так решил и отвечаю за свои решения». Потому что такова обязанность мужчины.
Откуда она могла это знать? Кто в столичном свете мог рассказать ей об этом? Ржевский? Да разве она спрашивала?
И вдруг совсем некстати вспомнилась Поликсена. Ведь и она, кажется, произнесла довольно твердо: «я так решила». И пока не сделаешь этого – будешь нянчиться со своим прошлым, как с хворым младенцем, а примешь решение – откроются ворота в будущее?..
Не в то будущее, которое она себе старательно готовила, на которое была уже обречена, а какое-то иное. В том, другом, она могла бы обрести счастье, как Глафира Ржевская, выбравшая мужем, возлюбленным и отцом своих детей мужчину… Что за мысли лезут в голову?..
Александра перекрестила Михайлова издали – что еще она могла сделать сейчас? И вдруг поняла: есть еще целых десять шагов, что отделяют его от группы моряков, целых десять – можно успеть!
– Стой, стой! – закричала она и побежала следом.
Остановился он не сразу, только на самом краю пирса. Боцман Угрюмов, уже стоявший в шлюпке, протянул руки, чтобы принять капитана второго ранга, потому что шлюпка отчаянно плясала на волнах.
– Да стой же! – Александра дернула его за руку и развернула к себе. – Я буду ждать тебя!
Безумие, безумие владело душой! Словно бы кто-то взял метлу и вымел из нее все, что скопилось за последние недели, оставил одну только совесть, – и эта совесть была сейчас безупречно чиста.
То единственное, что могло бы стать пятном на совести, Александра отбросила прочь, найдя ему точное определение: соблазн, затмение души и сердца, подумав при этом грубовато, без сожаления – этот не пропадет и без женской заботы не останется – у него еще много романсов наготове.
Михайлов несколько растерялся. Он не понимал, что происходит. Хотя говорил же ему сенатор о странной способности женщин испытывать острое материнское чувство к людям, вовсе того не достойным, и приходить в сознание в самую неподходящую минуту.
Тогда он вопросов не задавал, а надо бы! Ведь что-то Ржевский пытался ему сообщить, внушить, вложить в непривычную к любовным соображениям голову.
Похоже, Ржевский знал о нем такое, о чем сам он не подозревал. И, вспомнив чувствительного сенатора, Михайлов фыркнул – видел бы Ржевский это объяснение! Впрочем, грубости бы он не одобрил – нужно быть в меру любезным, в меру, не более того.
– Это война, Сашетта, и она – надолго, – почти вежливо сказал Михайлов. – Она еще только начинается. – И с опозданием понял, что бывшую любовницу Сашеттой не называют.
– Кончится же она когда-нибудь! Ты… ты вернешься?
– Как я могу знать? – Он все еще был сердит.
– Ты вернешься… ко мне?.. Ради бога… клянусь тебе…
Михайлов молчал и хмурился довольно долго – за это время Александра не менее десяти раз померла от страха, что он не простит, и столько же раз воскресала.
Наконец она услышала единственные слова, которые могли сделать ее счастливой.
– Ну что с тебя возьмешь? – и Михайлов покачал головой. – Раз