Бургомистр города Верне стр. 182
глаза на Тер чинка, старался употреблять исключительно профессиональные термины.
— Словом, перед нами типичный случай незаконного заточения.
Альберта в доме больше не было. Мария получила открытку из Лилля, показала ее хозяину, и тот коротко бросил:
— Хорошо.
Что хорошо? Это было не известно. Терлинка вообще больше никто не понимал. Иногда казалось, что он живет так, как будто ничего не произошло.
Утром и после полудня он уходил к себе в кабинет, только уже не в ратуше, а на сигарной фабрике. Ни разу не вывел из гаража свою машину. По вечерам появлялся в «Старой каланче» и садился на то же место, что и раньше.
— Вы не находите, что мне пора уехать? — спросила однажды Марта.
— Не нахожу.
— Но я же должна что-то делать?
— Правильно. Вот и оставайтесь здесь.
— Позовите санитаров.
С Терлинка не спускали глаз. Чиновников предупредили, что он, вероятно, не даст увезти дочь, что он, возможно, вооружен и в последние дни ведет себя очень странно.
Они ничего не знали! Ничего не поняли!
Если бы он и предпринял что-нибудь, то уж, во всяком случае, не это.
И его не было бы в Верне.
Разве он не имел возможности начать, несмотря на возраст, новую жизнь, обрести новую молодость?
Манола сформулировала это достаточно четко: пять тысяч франков в месяц.
И что Леонард…
Не лучше ли дать им делать, что они хотят, верить, во что им нравится? Терлинк старался даже держаться с ними смиренно, как побежденный, сокрушенно поддакивать:
— Да, господин следователь… Да, господин прокурор.
Санитары переполошили весь дом, носилки так стукались о стены, что осыпалась штукатурка. Эмилия, очевидно ошалев, как нарочно оказалась послушной.
Машины укатили, и воцарилась пустота. Мария сочла своим долгом порыдать в кухне. А ведь ее сын только что написал ей, что нашел место на химическом заводе.
Марта лишь молча посматривала на зятя. Она колебалась. Искала ответа на определенные вопросы.
— Что вы намерены делать?
Он, вероятно показавшись ей циничным, отозвался:
— Что я намерен делать? То же, что раньше, разумеется.
Она тоже не могла его понять. Она ведь даже не знала мамашу Яннеке в Остенде, ее кафе, рыжего кота, завладевшего плетеным креслом, и…
Она не слышала его речи, последней речи. А если бы и слышала, тоже не поняла бы.
Да и кто мог бы его понять?
Наверно, лишь один человек. Но и тот давно мертв и теперь глядит с холста — Ван де Влит!
Люди совершают поступки, не зная толком зачем, просто потому, что считают это своим долгом, а затем…
У Кеса во время игры старались не заговаривать с Терлинком. Возможно, все предпочли бы, чтобы его там не было. Но он там был каждый вечер, со своей сигарой, щелкающим футляром и мундштуком.
— Ну что, Терлинк?
Он отвечал:
— Что?
И, став в тупик, они продолжали партию.
— Согласитесь, вы сами виноваты в том, что…
Он улыбался, потягивая пиво. Дураки! Они вот-вот причислят его к людям вроде матери Клааса, которая вечно ноет, а напившись, неизменно заводится с полицией.
Но зачем им это говорить? И пускать их в дом, ставший музеем, где каждая принадлежавшая Тересе вещь лежит на своем месте: например, бледно-голубые домашние туфли — у кровати.
Он, как все, прожил