Бывший Булка и его дочь стр. 96
начала оставалось минут пятнадцать. Чего я боюсь-то?
Наверно, дело не в том, что она чего-то боялась. Просто устала всё время думать, всё время задавать себе вопросы.
Погас свет, и началась известная всему миру комедия. Там главную роль играл артист, который умер, когда Лиде было два года.
* * *Она открыла дверь и замерла на пороге.
Было чисто, даже пахло по-особому! Есть такой прекрасный запах, хорошо знакомый каждой хозяйке: когда грязь, сор, пыль из квартиры выгонишь, всё расставишь по местам, влажной тряпочкой пройдёшься…
Но ещё больше Лиду удивила мать. Она сидела на стуле в прихожей. На стул этот садились, когда
надо было звонить. Мать никому не звонила, она ждала. Лиду! В руках у неё был сложенный вдвое отцов ремень. Лицо перепачкано тушью и слезами.
— Ты дрянь какая! — глядя на неё сквозь слёзы, крикнула мать. — Я вот тебе сейчас устрою!
Лида машинально сняла пальто. Эти слова, и это сидение в прихожей, и эти слёзы одинокие — всё было так несвойственно её матери.
— Сейчас ты у меня попляшешь!
— Ты что, с ума сошла, так говорить? — сказала Лида удивлённо… а пугаться уже не было сил.
Мать замахнулась ремнём, но тут же из глаз её потекли новые слёзы. Она бросила ремень, села на стул, заплакала, часто всхлипывая и кусая губы. Было в этом что-то театральное и что-то ужасно искреннее.
— Как ты жестока, Лида!
Лида, которая вовсе не знала за собою никакой особой жестокости, вдруг прониклась чувством вины — так сильно были сказаны эти слова. Да и время — одиннадцать почти часов! — любого заставит чувствовать свою вину.
— А что случилось-то, мам?.. — Она больше недели не разговаривала с матерью, и поэтому понятно, что в словах её невольно послышалось и кое-какое примирение и извинение.
— А если ничего не случилось, можно вести себя как придётся?
Лида стояла, повернув опущенную голову несколько вбок — известная поза «виноватых детей». Честно говоря, она просто не знала, что бы предпринять более человеческое.
— У отца завтра операция, тебе понятно?
Мгновенно всё пронеслось перед ней: и его слова, и «Врагу не сдаётся наш гордый…», и стол в операционной, и как они переглянулись там.
— А ты откуда знаешь? — спросила наконец Лида.
— Была там, — сказала веско, словно в чём-то уличала её. Но посмотрела на удивлённое Лидино лицо, поняла. — Он звонил мне, и я зашла, позже…
Некоторое время они молчали.
— Пойдём… Ты есть хочешь? — И, не оглядываясь, мама пошла на кухню, а Лида за ней. — Ты яичницу будешь с колбасой?
Она полезла в холодильник, вынула какой-то свёрток и вдруг опять заплакала, став на коленки, — опасная поза, потому что в полу всегда бывают какие-то гвоздики, а колготы ведь рвутся безбожно!
— Мам… — Лида присела около неё, однако на колени стать не решилась.
— Видишь, я ему купила… — говорила мама, и слова её вздрагивали. — Это делать морс — клюква, это гранатики — ему нужно в кровь, телятина — бульон ему. Я на рынок центральный ездила! — Она словно произносила защитительную речь. — А ты всё думаешь, я его не люблю. Господи! Кого же я люблю тогда?! Я с ним всю жизнь прожила!..
«Всю жизнь…» Даже в таком заплаканном и усталом виде она